Фантастика 2026-158 - Максим Арх

Малейкин отошел к стене, потоптался на месте, ловя свет, потом, застыв сосредоточенно, впился взглядом в лицо обреченного им человека. Не то, не то лицо. Он неторопливо, вдумчиво смешал краски. Усилил красный тон, как знак предсмертной бури в организме. Несколько торопливых мазков – и обратно. Неудовлетворенный, вновь вонзил кисть в холст. Отступил. Нет! Не то. Вместо Брэма II в образе человечка все явственней проступали его, Спенсера Ричарда, черты. Что за дьявол! Мистика. Ну, не дается, не дается. Нет власти над ним и здесь. Власть, положим, есть, но ведь и нет ее, раз не дается.

Спенсер Ричард с гневным чувством оскорбленного собственника надвинулся на холст и яростно заработал. Минут сорок отлетело, как одно движение ресниц, он сопел и наливался черной кровью, точно ущемленное место, но… Брэм II не давался. Зато вовсю давался он сам. И чем больше был расход краски, тем прозрачней с холста взирал он, Спенсер Ричард Малейкин, старшина батальона особого назначения, по прозвищу Ночной Комбат. И тут нервы его в целях самосохранения сказали «хватит». «Б-б-б-б-э» - выдавил он из себя наружу, точно пасту, но тут спазм сдавил стальные его челюсти. Костью хрустнула в пальцах кисть. Чтоб окончательно не изувечить работу краской, он повернулся к ней пропотевшим на весь зад галифе. Ладно. Пока – пусть. Он обещал, что на День части картина будет – и она будет. Высохнет на месте. Пусть. Видя его на холсте, каждый поймет, что из них двоих несдобровать именно железу. Тоже – символ. Ну и, конечно, наглядность. Он ощерился и заскрипел зубами, разжимая челюсти. Во рту что-то хрустнуло. Тьфу! Зуб, падла. Малейкин зашвырнул в угол палитру с обломками кисти и покинул каптерку, как ристалище, на которое он обречен вернуться, чтобы победить. У него по лошадиному дергалась жила на шее и екала селезенка. Глаза ел песок.

Казарма, изнеженная долгим невниманием старшины, казалось, и вовсе позабыла о его существовании. Совершенно напрасно. Ах, как быстро забывают они о том, что изо дня в день так кропотливо, так старательно он вдалбливает в чугунные их головы. Выветривается все моментом вредным чувством свободы и намеком на бесконтрольность. Н-да, стремление к порядку не стало их привычкой и потребностью. Народ, прости Господи. Царь им нужен да кнут – вот и все. Без этого запаршивеют и подохнут в порче. Сами культурно существовать не могут, обязательно на кого-то молиться, кого-то бояться. Система, не способная саморегулироваться. Напротив, стремящаяся к анархии, хаосу и распаду. Парадокс? Ну, почему же, сама жизнь. Надо знать ее законы. Ты только посмотри: словно политическая оттепель ошеломила их, им смена лидера привиделась. Нет, братцы, не грозит вам ни то, ни другое. Зато веселенький вам вечерок я устрою.

Шелестящий звук, словно порождение ветра, пронесся по казарме. Но если и был тому причиной ветер, это был ветер ужаса. Будто сотня человек вздохнула разом. Краем глаза старшина уловил торопливое движение руки зазевавшегося дневального, которым тот застегнул крючок воротника. Движение молниеносное, но - поздно, батенька. Разве что укроется от глаза старшины? И вообще, покуда существуют крючки на солдатских шеях, сержантам будет на чем основывать воспитательную работу. А существовать они, похоже, будут вечно. Впрочем, и кроме крючков немало подобных славных вещей придумано и введено в само тело армии, в ее душу. Скучать и бездействовать не придется. И ломать мозги нет необходимости, все уже придумано.

Проходя мимо дневального, не глядя на него, Малейкин только скособочил рот в его сторону и внятно сделал объявление:

- Три наряда, - чем убил надежду того на благополучный исход просто в зародыше.

Лицо дневального пошло пятнами. Он подобрался, отдал честь и по уставу ответил: «Есть три наряда!»

За окнами шумел листвой вредоносный и обманчивый ветер свободы. Гуляка. Кружит парням головы, лишает бдительности.

Где-то звенела гитара. В курилке под навесом кто-то одинокий тянул высоким жалостливым голосом:

«А как у нас на озере,

Да лилии цветут,

А мою любимую

Да Лилией зовут…»

Странное дело, до чего склонны к сентиментальности солдаты и прочие служивые грубые мужики. Неужто служба к тому располагает? Или какая особая железа в сложных условиях начинает вырабатывать жалость к самому себе? Не много ведь надо – чуть, и уже слезы в глазах, в горле першит и голос срывается. Ведь наверняка набилась полная курилка, млеть, мочить штаны слезами, покуда не заснут на месте. Мужики, едрить их. Защитники. С мокрыми-то штанами. Малейкин знал гитариста. Демкин. Такой тихий, такой исполнительный, такой причесанный. Но лучше бы он не пел. Впрочем… Пусть. Когда поют солдаты, спокойно девки спят.

У самого входа в углу, на асфальтово-черном надраенном мастикой полу, вопия своей белизной на таком фоне об уровне культуры вообще и о состоянии воспитательной работы среди солдат срочной службы на текущий момент в частности, попутно повествуя кое-что нелицеприятное о работе внутреннего наряда, запрокинув обрывки ниток возлежали отодранные силой рук три побывавших в употреблении подворотничка. Метрах в пяти – напротив, в умывальнике – специфическим запахом обозначал свое место в пространстве бак для мусора.

Ну, когда же удастся выполоть это хамство?

Розовый туман поплыл перед глазами, по затылочной кости застучал метроном.

- Дежурный! – заорал Малейкин, обжигая глотку спекшимся воздухом груди. – Дежурного ко мне! Живо!

- Дежурный по роте – на выход! Дежурный по роте – на выход! Дежурный по роте… - запричитал близкий к обмороку дневальный.

В бытовой комнате что-то грохнуло, упало, заскрежетали сдвигаемые столы, ляпнулся спинкой на пол опрокинутый стул и в коридор вывалился взволнованным телом дежурный.

- Что это такое? – задал ему вопрос Спенсер Ричард, артикулируя каждую букву широко распахиваемыми губами, точно выполняя специальное упражнение для мышц лица. И ткнул пальцем в непорядок в углу. – Я спрашиваю, что это такое? Ты что, забыл, зачем назначен? Почему не следишь за порядком? Почему не руководишь дневальными? Почему служба пущена на самотек? Не заметил? Да я тебе глаз высосу! Понял? Для зоркости. И если в течение суток придется сделать еще хоть одно замечание - пеняй на себя! Всего наряда касается. Я вам матку-то наизнанку выверну! Балабаской лбы порасшибаю! Усвоил?

- Так точно, товарищ старшина!

Дежурный бросился собственноручно устранять хаос и личный позор в углу, но, оказалось, он поторопился. Инцидент был исчерпан далеко еще не до конца.

- Отставить убирать! – рявкнул наперерез его