Фантастика 2026-158 - Максим Арх

- Рота, строиться! Рота… - зашелся в крике команды дневальный.

« Я поплыву по озеру и лилии нарву-у-у…» - все еще накладывался на голос дневального запев из курилки.

«Я те нарву! – горячил кровь Малейкин. – Поплаваешь у меня, сейчас!»

Рота строилась быстро, но гудя недовольством. Старшина улавливал несогласное настроение масс и морщился по причине его – слегка. Но – глубже и в целом – роптание личного состава было для него словно музыка, подтверждавшая пользу его труда и ненапрасность жертвенного к себе отношения.

- Товарищ старшина, рота по вашему приказанию построена, - без запинки справился с докладом заметно побледневший дежурный по роте.

- Отставить равнение!

- Отставить равнение!..

Строй качнулся и оплыл.

- Я сказал «Отставить равнение!» Команды «Вольно!» не было!

Сто человек, устранив расслабленность, замерли, затаив дыхание в общей груди двух шереножного строя. Все знали, что с Малейкиным лучше не связываться, особенно когда ему вожжа под хвост угодила. На прошлой неделе даже Глот попал под раздачу, так что лучше пересидеть в окопе. В смысле – не высовываться.

- Посмотрите – все – на эту мерзость, - начал речь старшина. – Я не спрашиваю, кто это сделал, я не прошу выйти из строя тех, с чьих шей впитывали грязь эти подворотнички. Потому что знаю? Трусы. Все. Вы все одинаковы. И все будете нести наказание. Но я сейчас не об этом. Я вот чего не понимаю: как можно было опуститься до такой низости? И это в праздничный-то день! Когда весь наряд без устали гнет свои спины… Вместо того, чтобы поддерживать всячески и повсеместно уставной порядок, и укреплять воинскую дисциплину, вы… Я устал, устал уже объяснять, что ТАК делать не хорошо есть. Мне надоело воспитывать и призывать вас к сознательности. И, выходит, что осталось одно только средство выправить ситуацию: каждого, застигнутого за актом гажения, на месте бить балабаской промеж глаз до тех пор, покуда на его глупом лбу не образуется мозоль на долгую, на вечную память!

Рота внимала речи старшины, сросшись в цельный организм, обладавший единым знанием и единым упреком к жизни. Рота дышала глубоко и размеренно, сберегая энергию, но общей головы у нее никак не образовывалось. Сто голов, каждая по отдельности, были набиты разнообразным мыслительным веществом. И перетекания вещества при отсутствии наружного контакта не происходило, поэтому на один и тот же вопрос чаще всего возникали непохожие ответы. Например, про то, что есть балабаска, думали разное – от обыкновенного кулака до привычного непристойного предмета – в зависимости от соотнесения богатства фантазии с уровнем интеллекта. Что до самого старшины, так он не знал этого определенно, поскольку выражение придумал не сам, а подслушал его однажды у незнакомого прапорщика на пересылочном пункте и не спросил у того объяснения, но больше склонялся к непристойному предмету и испытывал чувство глубокого внутреннего удовлетворения, называя его таким именем. Печать удовольствия на старшинском лице походила на отметку знания, и он носил ее смело и гордо, поскольку открыто и прямо спросить ответа никто не решался, довольствуясь закрытыми умственными предположениями. Но что бы она – балабаска – собой не представляла, встречаться с ней тет-а-тет, а равно и коллективно, никто желания не испытывал. Потому рота внимала его речи молча, подавляя внешние естественные проявления жизни.

Старшина, распаляясь, приходил в возвышенное состояние души. Состояние было ему знакомо и даже привычно, да что там, оно было его естественным состоянием. А вот когда наступали часы подавленности и упадка – а такое иногда все же случалось, - когда дух оказывался не стоек и превращался в сплошной выдох, он чувствовал себя угнетенно, растерянным и обманутым. Тогда он испытывал слабость – как давеча перед картиной – и становилось мерзко ему, сиротливо. И только вновь вспомнив в себе силу, он обретал уверенность и воспарял к обжитому зениту своего величия. Он был гигантом, он был великаном, он был выше всех и только из осторожности и великодушия не давил обвивавших его ноги пигмеев. Путь его мыслей был сложен и извилист, порой – тернист, некоторых он избегал вовсе, пользуясь лишь известными их выводами и не обременяясь сутью. Логика его могла показаться необычной с точки зрения логики вообще, но, тем не менее, она была, и была железной. Выводы, делаемые им из умозаключений, были просты, по форме напоминали руководство к действию, а то и боевой приказ. То, что он знал о себе, должны были знать все, и он вдалбливал правильное знание с упорством и старательностью в эти деревянные головы.

Сердце, наконец, заработало спокойней. Кровь, обогатившись кислородом, омыла сознание. Старшина словно протрезвел, прояснел разумом и взором. Он смотрел вдоль строя, вдоль бледной линии лиц, туда, где в длинном сумраке анфилады бредущих в потемках друг за другом кубриков отблескивал бельмом погашенного экрана телевизор. До окончания праздника, до отбоя еще было время, много времени, но в его власти было закрыть его и пораньше, прямо вот сейчас. Только, не стоит, пожалуй. Иногда лучше недожать, чем пережать. «Лишь палку, лишь колотушку вы понимаете, - говаривал частенько Борис Феодорович. – Над вами надо стоять постоянно и бить, бить, бить. Вот тогда вы – солдаты. Покуда стоишь и бьешь. А отвернешься, и вы уже не солдаты, вы - копошащаяся куча. Почему так? Почему нельзя быть нормальными людьми всегда?» Спенсер Ричард был солидарен с командиром во взглядах на сущность и естество солдатской массы. Только не с палкой стоять надобно, а с балабаской, тогда все будет чики-чики. Отлучаешься сам – оставь за себя балабаску свою на видном месте. Чтобы видели и помнили, чтобы боялись. Только страх, постоянный, всепроникающий страх поможет неуправляемую толпу превратить в регулярную, победоносную, послушную и его воле армию. Нет, он не знает пока еще заменителя страху. Сознательность хороша, но лишь до поры до времени. Она не может держаться вечно по той простой причине, что армия, как государственный инструмент принуждения, противна естеству человеческому и есть кабала. При отсутствии видимой, осязаемой опасности невозможно убедить это самое естество в необходимости и оправданности кабалы. И, перестав ощущать страх, из одного только протеста против почетного ярма они тут же начинают гадить. Пример – вот он, в углу. Вот чего старшина вообще никогда не понимал. Почему гадят? Ведь каждый ходит дневальным, каждый в свой черед убирает, моет, чистит. Но, сменившись, завтра со спокойной душой гадит там, где сам же убирал