Фантастика 2026-158 - Максим Арх

по городу. Что за вид! Ужас. Какие-то… Слова подходящего не могу подобрать. Без головных уборов, расстегнутые, расхристанные, ремень черт знает на чем болтается… Словно для них нет ничего неприятней военной формы. Вызывающе наглый вид. Вот он такой идет, ничего не боится, на все ему наплевать. И все обязаны его терпеть. И он полюет, смею вас заверить. И все терпят. Потому что – наши дети.

- Законы слишком мягкие, - поддакнул Свищ-Жарко. – Это не законы. Чем мы можем их взять? Да ничем! Воспитываем. А они плевать хотели на воспитание, на выговоры и замечания. В том числе - и на гауптическую вахту. Только и остается, что в зад целовать. А как же, наши дети!

- Солдата куда ни целуй, у него везде зад, - пояснил Борис Феодорович.

- А мне кажется, - включился в разговор пришедший в себя старший инженер Стин, - что все дело в извечном нашем бескультурье. Надо уклад, весь уклад армейской жизни менять. Он безбожно отстал от развития общества, морально устарел.

- Пороть их надо.

- Да погоди ты с поркой, Сергей Михайлович. Вот ты, Стин, и расскажи нам, каким таким образом уклад армейский менять?

- Не знаю я, товарищ командир. Я старой формации человек, нового ничего родить не могу, хотя еще воспринимаю его со стороны. Только и осталось, что наблюдать. Вы заметили, что армейская среда нередко усиливает в солдате все, что есть в нем негативного?

- Позвольте! Здесь я с вами категорически не согласен! – опротестовал тезис Манпель. – Армия – школа гражданского мужества и воинского мастерства. Она воспитывает и врачует.

- Во как! – удивился Борис Феодорович.

- Почему же тогда столь живуча дедовщина? И что она вообще такое? Мне порой кажется, что солдаты во всем берут пример с нас, ведь и у нас то же самое. Только у них все искажено и гипертрофировано, словно городская мода у деревенского модника. Или все дело во власти? Понимаете, человек всегда алчет власти. А дедовщина предоставляет ее практически каждому, независимо от талантов и достоинств – только дослужи. Нет, надо перестраиваться.

- У нас дедовщины нет, - подвел черту замполит Манпель. – Встречаются лишь незначительные проявления неуставных взаимоотношений.

- Да?

- Власть – сладкая вещь, - оценил вещь командир. – А вообще, Стин, ты бы поменьше про перестройку-то, мы не на общем собрании. Дайте дослужить спокойно, а потом валяйте, меняйте, что угодно. Мне три месяца осталось, уйду – делайте свою революцию. А до того – не позволю.

- Нет, - Свищ-Жарко почесал подбородок. – С понедельника начну. Но старыми, испытанными методами, они известны.

- Вот и давай. Старыми методами, - благословил командир.

- Нам надо всем уходить, - сообщил суждение замполит Манпель. – Всем. Нас уже не переделать. Мы сами как помехи.

- Странен и необъясним ваш пессимизм. Замполит обязан верить в светлое будущее и точно знать, когда оно наступит. По долгу службы, - возразил Стин. – Я лично еще послужу, послужу… Кстати, какого вы мнения о старшине Малейкине?

- Тонкий наводящий вопрос?

- Да. Мне, например, он глубоко несимпатичен.

Командир от последнего откровения своего заместителя еще больше погрустнел и вконец устал. Он вяло кивнул в сторону Стина своей давно уж седой головой:

- Ему он не симпатичен. Лично, - и нос его глубокими своими ноздрями, точно дальнобойное орудие жерлом, очертив широкую дугу в пространстве, уткнулся в одну ему ведомую точку на лице Стина, определив ее где-то чуть выше переносицы, но чуть ниже собственно лба. Старший инженер тут же почувствовал неловкость в этой точке лица и поскреб ее длинным холеным пальцем с розовым полированным ногтем, потревожив безукоризненность тонких, подправленных рейсфедером бровей. Глаза командира сузились. – Ты можешь обижаться на меня, а можешь спокойно выслушать то, что я сейчас скажу. И это будет лучше, если спокойно. Ты, безусловно, очень умный человек. Гораздо умней меня. У тебя от ума давно уже волосы из головы повылазили. Ты прекрасно разбираешься в людях, этого у тебя не отнять. Но ты в них ни черта не понимаешь – вот парадокс. В этом твоя беда, поэтому-то никогда не быть тебе командиром. Если, конечно, ты не изменишься. Ты ищешь в людях порочность – и ты находишь ее, в ком можно. Потом ты пытаешься извлечь из нее пользу. Правильно! Но здесь ты все перепутал. Малейкин - мерзавец? Безусловно. Ты считаешь, что нельзя ему быть старшиной? Нет! Пасти солдат – под твоим, естественно, руководством – должен Малейкин Спенсер Ричард, мерзавец. Только он удержит их всех в кулаке. А мы прикроем до поры глаза на некоторые его, кля, «особенности». Потому что, именно благодаря им мы и имеем возможность в этот вечер предаваться нашему, кля, отдыху. И, с моей точки зрения, с которой ты можешь не соглашаться, гораздо более опасен и вреден для здоровья армейского, твой любимчик, Брэм. А они все, Брэмы, одинаковы, хоть первый, хоть сотый. Надо, в конце концов, понять: мы в армии, и пусть она остается такой, какой была всегда, какой одерживала свои победы, какой она есть сегодня. Хотя бы до тех пор, покуда мы сами еще в ней служим. Вот, таково мое слово, кля.

Он вытряхнул на скатерть сигарету из пачки, препроводил ее в угол пухлых, с капризным изломом губ, прикурил от предупредительно зажжённой Сергеем Михайловичем спички, пыхнул, затолкал дым за щеки, точно хомяк зерно, проглотил и уже потом, пожевав еще вхолостую, выпустил его обратно через жерла своих ноздрей. Он устало смежил веки и обронил, должно быть случайно, из полуприкрытого ладонью рта не предназначенное для общего слушанья: «Хотя я и полу полковник, кля…» Голубоватые, сухие и тонкие до прозрачности веки его легким подергиванием своим говорили о прошедшем напряжении, о неизбывной усталости и наступившем желанном успокоении. Веки его были столь невесомо – нематериальны, что, казалось, никогда не прятали от глаз прекрасного и утомительного мира, а лишь слегка приглушали его яркость. Однако представление такое было ошибочным. Глаза командира имели особое устройство. Вот рыжий мох ресниц устремился вверх, обнажив амбразуры, и глаза были уже не глаза, а оружие, пусть не самой надежной, но вполне серьезной системы. Вороненные зрачки испустили невидимые лучи – колючие, проникающие – и они тут же впились в лица присутствующих. В наступившей тишине подполковник Манпель вдруг громко икнул, придавил рот рукой и негромко извинился. Душу Борису Феодоровичу