Фантастика 2026-158 - Максим Арх

Чиркнула спичка, выхватив из темноты чьи-то руки, угол высокого ящика из обветренных метеоусловиями досок и огарок свечи на нем. Огарок затеплился огнем. Помещение наполнилось едва растапливающим темноту светом. Огонек тотчас затрепыхался, сомневаясь жить от окружающего ужаса мрака, забился в страхе, ломая и расшвыривая по стенам тени присутствующих.

Ничего определенного об обстановке: ящики, хлам по углам, не спортивного, а скорее пролетарского происхождения, патрон без лампочки на витом проводе под потолком, окно, закрытое линялой тряпкой, желтая бахрома на которой выдавала в ней переходящее когда-то знамя, и колченогий стул посредине.

Перед дверью, скрестив руки на груди, остался стражем Ковель – борцовского вида парень, самый здоровенный из присутствующих. Он держался уверенно и бывало, показывая, что службу свою знает. Артиксу все это совсем не нравилось. Он ничего не понимал, но спросить разъяснений не успел.

- Ну, вот, - сам заговорил Шило, гася спичку и щелчком зашвыривая ее в угол. – Здесь мы в безопасности, как на подводной лодке, - губы его разрезала бритвой улыбочка. – Никто не потревожит, можем приступать.

Артикс переводил взгляд – с лица на лицо – поочередно на каждого из четверых старших товарищей. Теперь-то он видел, что товарищи были в основательном подпитии, на ногах держались, но на месте устоять не могли, постоянно качались и пританцовывали. Лучше всех выглядел Ковель, но он был и больше всех. Раньше, спросонья, и потом, в темноте, Артикс ничего необычного не замечал, теперь же неустойчиво-взвешенное состояние тела и духа товарищей по оружию бросалось в глаза и вызывало тревогу само по себе. Но куда больше тревожили горящие, с дурниной, глаза всех четверых – одинаковые, точно выданные во временное пользование из одной кладовой, с болтающимися бирками инвентаризации, со знаками ожидания и предвкушения запретного удовольствия, уже скорого. Каков склад, таковы и знаки. Никогда прежде такого выражения глаз у людей Артикс не встречал, нет. Может, просто везло? Может быть. Но теперь душа его была смущена. Сделалось не то чтобы страшно, но так, сильно не по себе.

- Мы прослышали, - продолжал Шило все с той же гаденькой улыбочкой, - будто вас сильно беспокоят ваши зубки. Побаливают частенько, несносные. Не дают вам с должным вниманием и пониманием относиться к службе. По причине болезни зубок ваших портится настроение ваше и окружающих вас людей. Так что мы окажем вам бесплатную медицинскую помощь. Задаром. Как сослуживцам, однополчанам. А это наш зубной кабинет. Зубы лечим быстро, почти безболезненно, хи-хи, и очень качественно. Все понятно, да?

- Почистим ваши пасти от гнили, а-га-га-га! – заржал Глот, выворачивая лошадиные свои челюсти – и товарищи его вторили ему с соловьиным самозабвением.

Ажажа вдруг затрясся частой дробью, вторя ему, пламя свечи забилось в мелких колебаниях.

Артикс подумал, что романтическое приключение оборачивается глупым фарсом, который слишком затягивается. Однако вместо разочарования вдруг испытал острое раздражение, все еще не понимая нацеленной на него угрозы. Снова захотелось спать.

- Э, слушай, что за шутки, да? – спросил он прямо. В висках запульсировало, отдаваясь обвальным эхом в перепонках. – Какие зубы, что придумал? Я пойду!

Он не успел повернуть лицо к двери. Сильный удар кулаком в голову, оглушив, отшвырнул его к стене.

Ему показалось, что он отсутствовал долго, но, вернувшись обратно, к свету, обнаружил, что все – кроме него – остались на прежних позициях. Только Ковель, серьезен и деловит, потирал кулак. При виде этого гипертрофированного ручного члена Артикса замутило. Он сел, подтянув ноги к подбородку, и сглотнул вязкую слюну, никак не желавшую отлипать от верхнего неба. Пришлось потрудиться, и труд тот радости не доставил. Он ощупал голову и застонал: над правым ухом росла шишка, размером никак не меньше кулака, ее причинившего. Артикс почувствовал жжение и неудобство в конъюнктивах глаз, как будто сквозь них стало просачиваться что-то едкое. Он ощутил бессилие и понял, что готов расплакаться. «За что?- жгла обида. – За что, собака?» Разум его, никогда не служивший источником зла, отказывался понимать свою вину и справедливость происходящего.

- За что? – повторил он вопрос вслух, ни к кому именно не обращаясь.

Хват, выказывая нелюбовь к посторонним вопросам, подскочил к нему и пребольно пнул носком сапога в бедро. «Ну, ты, заткнись! Снегурка, мать твою!» - проорал. И снова пнул, на этот раз содрав кожу на руке, которой слабо пытался уберечь свое тело Артикс.

- Эй! Пошевеливайтесь! Довольно сопли жевать! – призвал товарищей к дисциплине и сосредоточенности на делах Глот. И, непосредственно к Ажаже: На стул! Живо!

Пламя прильнуло к шершавой щеке ящика, побледнев красками и померкнув светом. И забилось, затрепыхалось, готовое сорваться с иглы фитиля навечно.

В течение двух – двух с половиной минут из лоснящихся уст Глота проистекал ненормированный, рафинированный, практически эталонный мат. Артиксу очень хотелось уйти. Он уткнулся головой в колени – может, все исчезнет само собой? Посмотрел снова – ничто не прекратилось. Ажажа уже сидел на стуле, запрокинутое его лицо белело в сумраке пудрой налетного страха. Словно накрыли его тонким листом бумаги, продавили до точного оттиска, да так и оставили, позабыв снять. Было хорошо видно – сзади и сбоку, - как ходил поршнем вверх-вниз кадык по тощему горлу новобранца. Из безразмерного ворота гимнастерки шея его торчала, точно пестик из ступки. Но пестиком можно себя защитить, а кусок папье-маше в руках мальчика – слабая вещь… Дрожащие ладони не сжимаются в кулаки…

Артикс с Ажажей были одного призыва. Этот рябой парень, совсем не великан, никогда не вызывал у него особенной симпатии. Ну и что? Обратных чувств он тоже не возбуждал. Не ко всем ведь бросаться на шею. Нормальный, в принципе, человек, к которому по нормальному и следовало относиться. Они и не говорили никогда друг с другом больше трех слов подряд. О чем? Повода не было. Теперь же он не мог спокойно смотреть на этот дергающийся цыплячий кадык. Чувство никогда не испытанной им ранее жалости поднималось по его полому, опустевшему от переживаний телу. Еще росла сила натяжения поверхности трудящегося над веществом крови сердца – оно готовилось к бунту.

Тем временем Шило прикурил от размягченной огнем свечи сигарету с длинным фильтром – цивильную.

- Ну-с, приступим, детки, - провозгласил он, освобождаясь от дымовой затяжки через нос. – Инструмент стерилен.

Глот заломил руки случайного пациента за спинку стула – резким рывком, предполагающим большую силу сопротивления. А Ажаже хотелось одного: перестать