Фантастика 2026-158 - Максим Арх

рот. Гады! Гады! Он дернулся, ушел в сторону, превозмогая невозможность. Железо впилось в десну. Вкус крови перебил ощущение ржавчины. «Дергается, сволочь!» О ком это? Не узнать…

Боль вспорола, вскрыла виски и через них изнутри ударила в затылок. Сила, ломавшая шею, ушла сама в себя. Стало возможно дышать. Но именно этого не хотелось.

- Кончено!

- Задание выполнено на отлично.

- Да, пошли отсюда.

- А этого!

- Ничего. До утра пусть посидит. П-подумает. Эк!

Из мути выплыло близкое лицо Глота.

- Ненавижу! Ненавижу! – выплеснул из себя чувство Артикс и застонал, нечаянно коснувшись языком свежей костяной культи. Боль заработала, гася свет зрения влагой слез.

- Ну, ты, мужчина! – зашипел, обидевшись, Глот. – Будешь гундеть, я из тебя женщину сделаю, понял, да?

Он ткнул кулаком в лицо Артикса. И вновь замахнулся, поддавшись призывной дрожи злобы.

- Эй! Эй! Брось! – Шило перехватил летящее запястье. – Не хватало еще синяков ему наставить. Ковель и так постарался, завтра вопросы будут. Старшина залютует. Пошли!

Ковель привычно тронул засов рукой, но не открыл, отскочив от запора обратным движением. Тотчас кто-то с той стороны сильно застучал в дверь.

- Эй! А ну-ка, быстро открывайте! – донесся снаружи голос.

- Все, - предположил он худшее и облизнул сухие корки губ.

- Это Брэм, - опознал голос Хват. – Брэм II. Ну, сейчас… Допросился, наконец…

Он поднял с пола тяжелый обломок деревянного бруса. Прижавшись к стене, занес орудие над головой.

- Открывай!

Ковель откинул запор, дверь рывком распахнулась. Брус прогудел басом и ударил по голове вошедшего. Брем II упал, как подкошенный, не успев даже оглянуться на звук опасности.

- Угробил, придурок! – бросился к упавшему Шило.

- Ничего, - проявил профессиональное знание Ковель. – Для такого бычка – недостаточно.

- Ну, и что теперь? – освободился от мучавшего его вопроса Хват. - Дальше что?

- А ничего! Спать пошли. До утра отойдут, небось.

- Свечу оставь. Оставь! А то крысы, тут, носы-уши им пообгрызут…

- Во-во, милосердие, понимаешь.

- Бегом! Бегом!

- На дрон бы не нарваться!

Дверь открылась, дверь закрылась.

Свеча тихо перерабатывала себя в свет.

Глава 11. МУСТАНГИ ИНОГДА ВЗЛЕТАЮТ.

Показалось, что Мустанг тихонько заржал во мраке. Он всегда предполагал, что друг его верный разговаривает по ночам. Днем стесняется – не положено ему как бы язык свой иметь, а ночью вот пробует голос. Пробует, пробует, чего уж там. Это просто нелогично, противоестественно, чтобы такой умница был нем. Вороны и те каркают. А он не ворона, он – Мустанг.

Ладонь легла на теплый дрожащий бок. Здравствуй, здравствуй, приветствовал друга Брэм. Что дрожишь, молодец? Застоялся, знаю, знаю. Потерпи немного, теперь уж разомнешься.

Брэм I бережно вывел Мустанга из кораля. Темное пространство вокруг представлялось киселеобразной массой, в которой двигаться, видеть и дышать – невозможно. Но ведь необходимо и видеть, и двигаться, и дышать. Глаза привыкали постепенно. Действительность проявлялось, как передержанное фото – поначалу ничего, потом сразу все, чернота, на ней – силуэты, которые не так просто опознать. Мрак вокруг был неоднородным, по сгусткам тьмы угадывались деревья, строения и пустые места между ними. Мустанг слабо отсвечивал хромом своей амуниции, отражая дальний свет редких фонарей и живых окон гарнизона на Горе, обозначенного в темноте ночи перламутровым куполом свечения. При взгляде на него терялась способность видеть рядом, что было важней, и Брэм не смотрел.

Двигатель ожил от одного прикосновения к стартеру. Фара, вспыхнув, отторгла от темного мира длинный ряд гаражей, надломленный столб с запрещающим знаком, вырезку березовой рощи и всю в ухабах дорогу.

Между берез сверкнули чьи-то неласковые глаза – и сгинули.

Мустанг не любил неподвижности. Он нервничал и скучал, глядя на не перемещающийся относительно него предмет. Капризничал и бил копытом. Брэм усмехнулся: непоседа, как и он сам. Ладно, малый газ, трогаем.

Дорога у гаражей, освещаемая лишь направленным светом фары, в этот поздний одинокий час навевала мысли о пейзаже лунном, пустынном. Брэм, объезжая воронки, кратеры, эскарпы и контрэскарпы, надолбы, рвы и прочие дорожные приспособления, призванные либо облегчить, либо вовсе исключить движение, ругался про себя и не совсем только про себя. В такие моменты Мустанг совсем затихал, продвигаясь вперед на одном лишь желании, железной воле и, сверх всего, любви к хозяину. «Что за народ! Ну, что за народ! – ворчал Брэм, ударяясь задом о высокое седло Мустанга. – Чем больше куча на дороге, чем глубже яма, тем лучше и для души приятней. У нас же душа - главней всего. Все делается с душой, от души и для души. А получается – с душком».

У него, видимо, был день недовольства и критики, критический был день. От избытка чувств он остервенился и так наподдал Мустангу, что тот, утратив природную бдительность, рванулся вперед и грохнулся то ли о бруствер, то ли о ДОТ, то ли о презренный люк канализации. Люк, как оказалось, был, а вот дороги и канализации в ней не было. Словом, черт знает что такое. Ноги Брэма потеряли опору. Он ощутил ненужную и несвоевременную радость свободного полета, который ему вряд ли удалось бы прервать вовремя и удержаться в седле, не вцепись он вовремя зубами в гриву Мустанга. Зубы у него были крепкими, тем и спасся. «Да ты-то хоть!»- укорил он друга. Мустанг, исправляя оплошность, пятисаженным, не меньше, прыжком перескочил опасное место, выровнялся, всхрапнул погромче и, плавно втягиваясь в затяжной поворот, устремился вперед.

Волосы в гриве Мустанга были жесткими, но ломкими, Брэм долго еще сплевывал их на рукав.

Бетон дороги был ноздреват и зеленоват, точно обросший тиной морской камень. Весь в прожилках и трещинах, местами порушенный, местами продавленный, но, в общем, ничего, скорость держать позволял. Это был старый бетон старой дороги, брошенной сквозь лес и сопки в те давние, легендарные времена, когда не доносились еще громы из-за дальних Гор. Было ведь время, тихое время. Теперь о нем помнили разве что лишь те сычи и совы, что под видом невзрачных серых кочек сидели на полотне дороги на всем ее протяжении. Они то ли насыщались теплом от нагретого за день бетона, то ли подкарауливали на нем мелкую живую пищу, и не торопились уступать, ухали, хлопали крыльями и выкарабкивались в воздух из-под самой фары.

Брэм не следил за спидометром, он и так знал, что даже на поворотах скорость не падает