Фантастика 2026-158 - Максим Арх

Выстрелов он не слышал.

Короткая вспышка россыпью игл упала в глаза, и тут же что-то молотом ударило в плечо. Звук выключился раньше, тишина наполнила пространство, из нее, абсолютной и неоспоримой, с шипением выполз белый шум. Шипением мир и был озвучен. Качнуло, но Мустанг хозяина не выдал. От удара защитное стекло шлема сделалось матовым. Органика. Брэм сорвал шлем с головы, и как раз вовремя, чтобы разглядеть радужные вспышки новых выстрелов. Мустанг, как старый мушкетерский конь, не дожидаясь понукания, сам поднялся на дыбы.

- Вперед, Мустанг, вперед, - слепилось по буквам на губах Брэма, но пространство запрокинулось куда-то навзничь, за горизонт и не позволило крику состояться.

Глава 12. ЖИЗНЬ ГРОЗЫ.

Когда язык касался нерва на свежем сколе зубной кости, все тело прошивало острой звенящей электрической болью. Его выгибало, как на дыбе, он дергался и бился головой о ящик, привалившись спиной к которому лежал на полу. Из сырой доски торчала шляпка недобитого гвоздя, под щекой прощупывались какие-то щепки, камешки, песчинки и другой, не сортовой, не определяемый на ощупь мусор. Все казалось, а, значит, и было, гадким, омерзительным. Перекрывая другие возможные чувства, жгла обида унижения. Втягиваясь в ее кипящую массу, он забывал о том, где он, что с ним. Он воспринимал обиду как единственную реальность, не Богом данную, но им допущенную. И тогда он оставлял помыслы об изменении своего положения в пространстве, и лишь все всматривался в него остановившимся взором, надеясь различить в темных складках лик не спасшего его Спасителя. И все тянулся дрожащим языком к пульсирующему в ожидании касания нерву. По сути это было самоистязанием, изгибом воспаленного сознания или симптомом начинающейся болезни, и он, понимая все, уже ощущал некую сладость в дрожащем стремлении языка и озарении следовавшей за ним боли – и не мог остановить себя. Касание, боль, удар головой, камешки сюда, камешки туда, вновь касание и удар – замкнутый цикл. Он сознательно мучил, корил себя за то, что не сумел защититься. И уже ничего не изменить, не уйти, не увернуться. За что выдалось ему это испытание? Улыбка судьбы? Он не ожидал такой улыбки. За что грязь? За что боль и унижение? Сволочи… Они ответят.

Веревки впивались в тело. Артикс напрягал мускулы, сколько мог, но бесполезные для освобождения усилия вызывали лишь еще большее жжение в руках и в груди, и он не связывал с ними реальной надежды. Спинка стула тоже не поддавалась, пружинила, отражая силу, и сама ломала в ответ. С усталостью приходили мысли о невозможности освободиться от пут и отчаяние. Никогда – обреченность и неотвратимость в этом слове. От позора не уйти никогда. Позора? А чем заслужил он позор? Что подлого, что бесчестного он совершил, чтобы быть так униженным? Вчетвером навалились… Нет, нет оправдания ему. Позора и еще презрения достоин мужчина, не сумевший защитить себе. Куда ему теперь, как ему быть? Мужская честь – не девичья, ее либо отстоять, либо умереть. Не отстоял. И не умер. Все что удалось – уронить стул и упасть лицом в грязь, не сумел и лицо уберечь со связанными руками. Мужчина, да? Не мужчина. Не мужчина.

Он извивался змеей, не мудрой, но гибкой и длинной, он изгибался на пределе возможного, он рвал кожу на руках – словно чужую кожу на чужих руках, - он скрипел зубами, он плакал, не ощущая вкуса слез, ибо слезы истекали вниз подчиняясь закону и, следовательно, не касались губ. Веревки не отпускали, словно им самим было важно удерживать его в неволе, чтобы оправдать свое присутствие в мире и остаться веревками, и не пропасть.

Не мужчина…

Он погибал от унижения и бессилия.

Лицо осязало грязь.

Душа была перепачкана и осквернена.

Он стонал, не замечая, что делает это вслух. Он истирал свои зубы в порошок, и никакая боль не могла помешать ему в этом.

Иногда думалось отвлеченно.

А собственно, есть ли предел человеческой подлости? И существует ли другая подлость, не человеческая? Есть ли предел ей? По всему – нет. Поскольку подлость – суть человеческой природы. Воздастся ли за нее, причастным? Грядет ли облегчение справедливостью, униженным и оскорбленным? Безусловно. И аз воздам. Аз! Слова какие! Слова, слова, слова… Все лишь слова. А дело делают они, облеченные в доспехи подлости. И некому остановить их. Разве что… аз, аз воздам.

Что-то упало на висок, ударило несильно и обожгло. Горячий удар в висок. Лоб онемел от ожога, проступили сквозь марлю ресниц другие слезы – кровушка глазная. Он дернулся, выбившись из ставшего привычным ритма, ударился затылком, помянул маму недобитого гвоздя и замер, лишенный возможности дальнейшего маневра. Продолжало капать, где-то выше явно открылся источник: плюм, плюм, плюм… Но горячая боль вскоре ослабла, сделалось просто тепло, что было приятно. Кожу на лбу стянуло коркой, которая трескалась и отслаивалась. Капель продолжалась, но звучала и воспринималась глуше, через возникшую преграду, и жар ее уже не касался напрямую тела. Масса охлажденного и застывшего на виске вещества росла, и в какой-то момент Артиксу показалось, будто голова его – вовсе не голова уже, а перевернутый котел, свод подземелья, купол, темный и гулкий, сквозь который сверху просачивается влага. Да не просто влага – кровь. Живая горячая кровь каплями терзала обнаженный мозг, они вонзались в его плоть раскаленными, с пылу с жару, гвоздями, вколачиваясь постепенно умеренными рывками по самые шляпки. Мрак жил за закрытыми ставнями век, но когда в них ударило гулким стуком, изначальную тьму прорвали блестки сигнальных вспышек.

Что это за знаки?

Артикс с усилием приподнял веки.

Тот же пол, те же втоптанные в грязь окурки на уровне глаз, те же ящики в опрокинутой перспективе, тот же облагораживающий все недосказанностью полумрака свет свечи. Что же тогда? Он осторожно отвел голову назад, оберегая щеку от скольжения по шершавости пола, медленно и постепенно, насколько позволяла несвобода его положения, прикоснулся затылком к шляпке недобитого гвоздя. Очередная капля полоснула по лбу огненностью своего естества справа налево, или, учитывая нынешнее положение - сверху вниз, в аккурат вдоль глубокой на нем складки, которой, помнится, еще днем не было. Скосив глаза, посмотрел вверх, в направлении за ухо. Не видать, не хватает… А, вот оно что! Медово-янтарные капли наворачивались на торчащей в боку ящика полосе такелажного железа и, переполняясь, срывались вниз. То растекался стеарин, тихо сгорала и оплывала свеча. Ничего себе! Да это просто пытка. Какая изощренность!

Сделалось