Фантастика 2026-158 - Максим Арх

Пришлый чужой ветер все наглее задирал теплое покрывало приземного воздуха. Он был нагл и дерзок. Прохлада омывала лицо Брэма вежеталем, и, как ни теснили грудь заботы, он жмурился и едва только не мурлыкал от удовольствия.

Бетонка, заломив очередной вираж, ухнула куда-то вниз. Мустанг, взлетев, нырнул в туман, густой, точно сработанный эстрадной дым-машиной. Забытый, потерянный ветром угол. Шум двигателя словно смолк, гудение, вибрация колес исчезли, трансформировавшись в едва ощутимое дрожание тела. Брэму показалось, что Мустанг плывет в воде по шею, выгибаясь и отфыркиваясь. Наваждение. Откуда здесь вода? Вот влага есть, Земля потеет. Вдруг вырвался на чистое пространство, и тут же стал протирать перчаткой покрытое мелкими брызгами стекло шлема.

Дороги змей здесь выгнул спину. Мустанг, вновь обретя и плоть, и мощь свои, вознесся на гребень ее – и в ту же секунду откровения тысяча молний полыхнула перед глазами наездника. Гром навалился, словно медведь на зазевавшегося мужика.

Гроза надвигалась. Гроза была совсем рядом.

«Успеть бы, - думал Брэм. – Успеть бы». Но вспышки вставали на пути преградой, норовили оттолкнуть назад. И мыслями он снова возвращался.

Он видел лампу над столом, она качалась… Ленька, Безъяличный… Лампа раскачивалась на самом деле? Почему он раньше этого не замечал? Как он сказал? Что он сказал? Черт, дерьмо, разговор не получился вовсе. Какой уж получился, теперь что губы утирать. Не след, не след. И вообще, такую тему - длиной в жизнь - не исчерпать и за три часа густого трепа. Глупо было бы так думать. Все глупо. Сотня, три сотни доводов есть за, столько же и больше – против. А истина одна. Причем, у каждого она своя, кто думает иначе. Своя у Леньки, своя у Лехи Безъяличного. Но, может все же статься, что в Абсолюте она одна, просто одна, только для каждого она находит неповторимое обличье и выражение. На кого посмотрит – и взгляд другой, и цвет лица. Как кто взглянет в ответ – все дело в том. А как надо? Разные глаза смотрят и видят по-разному. Нас все пытаются учить единству взглядов, а получается все тот же пшик. И кое-где уж поняли, что получается не то. Известно, у армии длинна чрезвычайно шея, пока до головы дойдет, и глаза увидят, либо хвост отвалится, либо ноги увязнут, либо жучок шкуру попортит. А то, того гляди, на спину дикий зверь заскочит и примется кусать. Ох, чтой-то я расфантазировался снова…

Чтоб истина стала единой для всех, для всех очевидной, нужны какие-то чрезвычайные обстоятельства. Тогда и мысли, и цели, и средства их достижения будут ясны и едины для всех. Только тогда. Да и то не факт. Но, покуда обстоятельства иные, жить тоже надо по другому. Не тужиться напрасно. Никогда не стать ему Устоевым, хоть расшибись. Быть Безъяличным – уж нет, увольте.

А вообще… Посмотришь так – одно, а так – совсем другое. И вот что, тут ум покрепче нужен, чтоб разобраться. Ему же, чтоб не сбиться, не запутаться окончательно, одна возможность – держаться своего.

Да по большому счету - все вздор. Просто устал, похлеще собаки. Просто нет уж сил, так жить. Просто… Да если бы все было просто! Каждый должен сам решать, как ему проживать жизнь – вот и все. Исправлять ошибки, если случились – сам. Чего не бывает! Не лезьте. Кто дал вам право препятствовать? Если долг – значит добровольно. Если по чести. Если по принуждению – повинность. Значит – ярмо. Разве можно носить ярмо всю жизнь? А день? А бесконечность? Двадцать пять лет – это бесконечность. Даже год теперь – бесконечность, даже месяц. И не важно даже, чем он займется после, где будет жить и как. Ему не важно, а другим что за дело? Все будет иначе и лучше - вот главное. Он – будет, он сможет. Важно быть с ними, с любимыми, всегда любимыми. Понимаете? Ах, да, конечно, конечно… Что ж, поговорим и о любви. Именно с вами, товарищи. Да лучше язык свой съесть. Среда приемлет лишь одно наклонение любви. Эх, господа, господа… Каждый в отдельности – человек. Все вместе – среда. Судит всегда среда. Почему? Неужели противопоставление неизбежно? Помните, Борис Феодорович, вы назвали меня полу офицером? Глядя в глаза? Думаю, нет. Такие перлы вы раздариваете налево и направо без счета с легкостью необыкновенной, разве все упомнишь! Швыряете зерно в неподготовленное место и забываете о нем. Такой склероз напрасный. Я – помню. При мне вы обо мне изволили в третьем лице выражаться. Словно и нет меня. Но я есть! Что можно более унизительное изобрести? О, тут вы мастер, не оспорить. Полутона, нюансы, интонации… И взгляды! А я по глупости лет лепил все прямо, напропалую. Вы улыбались и запоминали все, забыв на время, кстати, о склерозе. И все припомнили, нашли момент.

Вспомнилось, как сжалась душа при первом взгляде на новое место обитания. Гарнизон, гарнизон… Музыка. Мелодия. Тоскливая, пронзительная нота. Душа все в том же состоянии. Предчувствия сбылись. Напрасно винить кого-то, но…кисло, товарищи, кисло. Такая в общем мерзость. Сто лет, со дня основания, сюда не вкладывалось ни цента! А зачем? Люд живет все больше подневольный, дешевле приказать здесь жить. Или заинтересовать, все равно дешевле. Приказать – и будут жить, будут, деться некуда. Закон на страже. Вот, даже и закон специальный. Как низко, товарищи. Как подло по отношению к земле, которая без любви прозябает в запустении. Для чего тогда и армия сама, защищать то, что вроде никому не нужно? Для кого, если о человеке в ней забыли? Жизнь остановилась здесь, на этом клочке суши. Да вся Страна в таких клочках. В окраинах полузабытых. Кому до них есть дело? Сознанием мы в будущем все, но нас насильно на сорок лет - назад. Кому такое может быть выгодно? Не вижу, не могу…

Дождевые капли, первые, разбились о стекло и быстро осушились теплым напором воздуха. Мустанг, не отвлекаясь, безупречно выполнил последний поворот и, оставив за спиной и лес, и всю прошлую жизнь, и, словно кит из темных вод на берег, выбросился на освещенную стоянку перед КПП.

Сгущая тьму с другой стороны, справа занималось зарево пожара, очерчивая на небе темный силуэт здания.

Казарма, объект…Кто там не спит в такое время? Что происходит? Ну, точно, Малейкин добился своего! Что они все делают? Что? Эй!