Фантастика 2026-158 - Максим Арх

ниже восьмидесяти пяти. Весь уже впереди, он приник к шее Мустанга, слившись с ним воедино, в один цельный стремительный механизм. Он был Кентавром, он владел крыльями Пегаса, он познал радость стремительной влекущей силы, полета, парения и раскрепощения.

Еще двадцать минут полета. Только бы успеть, подумалось ему ненароком. И он тотчас поймал себя на этой нечаянной мысли. И понял, и подтвердил себе, что весь вечер ему было тревожно и неспокойно на душе от предчувствия непонятной беды и угрозы. Теперь предчувствие сменилось ощущением неотвратимости того, чего он не знал, но что необходимо было предотвратить, во что бы то ни стало. Подумалось, что следовало бы выехать в часть гораздо раньше, да вот, заболтался с товарищами…Теперь нагоняй…

В природе тоже не было спокойствия. «Ох, что делается!» - изумлялся Брэм неистовству швыряющейся молниями и медленно наваливающейся с правой стороны стихии.

Вспоров шелк тьмы на нагом теле ночи, там, где щетинистый покров долины сбивался складками, морщился холмами и невысокими сопками, как раз между двумя соседними воткнулась в почву молния, высветив пол неба и пол земли. Она сорвалась с самого среза, с мясистых губ облаков, что надвигались со стороны Гор, разрезанных невесть откуда взявшейся Литоралью, переливаясь через них темной паводковой массой. Они шли грозой. На долину надвигалась гроза, оттуда, из неведомых измерений. Наваливалась неотвратимо, точно иноземный, точно неземной рок, и образ его, и подобие. Ужас уже преодолел порог естественного отторжения и исполинским телом осел на спящую в неведении и заблуждении Страну. Пространство тотчас вздыбилось, пронесся шквал. Брэм улыбнулся. Он был рад встречной прохладе.

В голове прозвенел еще один тревожный звоночек. Теперь он понял. Вот что! Конечно же, вовсе не следовало раскрываться, развешивать свои плакаты перед Безъяличным. Ленька – ладно, Ленька свой в доску, друг, а этот – темная лошадка. Никогда не знаешь, как он сыграет, но что сыграет – факт. Можно не сомневаться. Ну, и черт с ним! Обратной дороги нет. Нет ее. Нет. При всем при том, что позади – звезды.

Он оглянулся.

Звезды гасли одна за другой, испаряясь под ударами молний или же превращаясь в них. Но они все еще были там, за спиной. Светили, мигали и умирали. А он несся туда, где давным-давно все уже было мертво. Мертво? Что за бред? Не на кладбище, не в юдоль мертвых, но к живым он мчится. Только надо успеть. Скоро дождь. Прибавь, прибавь, Мустанг! Но, что Мустанг? Нынче он сам стал им. Вперед, вперед! Тот огонек сулит надежду.

Почему-то привиделись, вспомнились его первые армейские дни. Странно. Обычно от воспоминаний этих он отшатывался, как от болезни. А тут – сами собой. Как дико было, страшно, как невыносимо. Его, наркомана своеволия и своемыслия, отучали от наркотика. Лечили. Вот это была ломка! До сих пор душа вся в шрамах. Как пережил? Казалось, должен был погибнуть. Но выжил. Как? За счет чего? Что помогло? Наверное, что и мешало, больше нечему. Он всегда думал наперекор – и в том находил силу. Делал по-своему, и в том обретал свободу. Скрипел зубами от тоски и злости – и в том находил повод для веселья. Смех порой был судорожным, припадочным, порой и со слезами, но то был смех. В итоге осталось за скобками, для чего надо было так долго мучить и истязать себя.

Были друзья, хорошие друзья. А с ними – кто пропадет? Избранное общество господ офицеров. ИОГО. Так, играя в конспирологию, именовали они себя еще с училища. Надо же, люди, додумались! А что? Быть может, именно тогда они ближе всего были к идеалу. Конечно, конечно, люди возносят лишь свои собственные идеалы, другие они с таким же упоением разрушают, заливают замки из песка водой, или мочой – кто чем. И все же, идеал… Ах, идеал – вещь тонкая, живучая… Господ помню всех, только, где они теперь? Впрочем, смешно, самое удачное время для воспоминаний и рефлексий. Того и гляди, завалишься в кювет, и первый, кто подоспеет к телу – добрый ливень. И смоет кровь, и все следы. До чего же он добрый, просто невообразимо. Такой грозы давно здесь не бывало, на моей памяти не было точно. Вот она уж сто процентов не выйдет пшиком. Избранное общество… Да, любое избранное общество рано или поздно превращается в собственную противоположность. Что было избранным, становится общепринятым и обиходным. Ну, а нашему судилось распасться на составляющие его части. Дан приказ тому на запад, тому – в другую сторону. И тому… И тому… И тому… Сторон-то – вон их сколько, одна другой прекрасней. И все же, почему он не ушел тогда? На какое светлое будущее надежда удержала? Или слезы матери? Как жаль! Зачем тянул, ведь раньше все было бы безболезненней. Это как гланды: их в малолетстве рвать всегда легче, чем позже, повзрослев. Но все же, почему? Ведь было, писал и рапорт. Что, курсовой уговорил? Сказал, что на таких простых парнях, как ты, все держится – и ты растаял? Естественно, давно замечено, как падок ты на лесть, Брэм. Не повезло тебе, любезный друг, все изменилось. Не до лести теперь, прости. Добро бы от ругани уберечься. Ну, это дудки. Себя крыть он не позволит. Чего бы это ни стоило. Да… Беда вся в том, что был ты слишком мягким, доверчивым, податливым на уговоры. Тебя уговорить, что девушку. Вот плохо все, невыносимо, готов ты на крайнее, на полный и окончательный разрыв, но стоит услышать пару добрых слов, как ты уже обмяк и сразу на попятную. Теперь как будет? Не поздновато ли ты понял, что жизнь свою следует устраивать самостоятельно, а не по чужим рецептам и лекалам? Все равно ведь, в конце концов, останешься ты с ней один на один. Только ты – и твоя жизнь. И никого рядом. Советчики могут быть самыми, что ни на есть дорогими и драгоценными, но жить – тебе. Все другие уйдут, отступят, а ты останешься. Поздно, но ты это понял, тебе плюс, у тебя шанс. Только избегай дрожания нервишек. А если дрожь унять не в силах – наступи на них, да хоть ногами, в чем есть. На свои, а заодно и на чужие. Только так, только так. Чтоб не пришлось наступить на горло своей песне – наступи на характер. И держи удар. Жизнь да устрой сам. Будь тверд. Будь мужчиной. Ты – мужчина. И все. И – кончай, Брэм, проповедь.