Фантастика 2026-158 - Максим Арх

совсем плохо, просто никак. « Как можно жить, все это зная?» - спрашивал он себя. Мозг его цепенел от неизбывности беды и тоски возникшей в душе по тем временам, когда не звался он солдатом, когда был дом родной, и отец, и дед рядом, когда была бы отсечена любая рука, шевельнувшаяся к нему в желанье причинить обиду. Жизнь мыслей замкнулась на воспоминании минувших образов, из-за чего он долго не обращал внимания на стоны и шорохи, изгонявшие тишину из противоположного угла «кабинета». Но вот застонали особенно громко и протяжно: а-а-а! Артикс вздрогнул, весь обратился в слух, определяя степень опасности для себя источника звуков, не узнавая в стоне стон.

За спиной в углу завозились громко, что-то загромыхало по полу, что-то посыпалось.

- Ох! – вздохнул, наконец, внятно объявившийся живой человек. – Ох-хо, ох-хо!

Артикс с трудом опознал по голосу Брэма II, но, узнав, заплакал. Не от радости, поскольку не сумел ее в себе выделить, а по новой привычке, по памяти, не освещенной мыслью.

В еще одном углу, противоположном тому, в котором находился Брэм, под грудой хлама завозилась другая тварь. Она скреблась, грызла и повизгивала, то ли не замечая людей, то ли выказывая совершенное равнодушие к факту их присутствия, понимая униженное и беспомощное их, людей, положение. Потом шум усилился, стало понятно, что в полку тварей прибыло. Возникли новые звуки, которые можно было трактовать однозначно оскорбительными: твари шушукались между собой, переговаривались и хихикали. Неужто они решали дальнейшую участь людей? Мысли стронулись с мертвой точки, пошли. В одном углу он, в другом – Брэм, в третьем – крысы, в четвертом затаилась неизвестность. Надолго ли затаилась?

Он попытался окликнуть Брэма, но онемевший язык лишь неловко шевельнулся во рту. Обдало кипящей болью. Он ткнулся лицом в пол, заскрипел зубами, замычал…

- Да чтоб вас! – воспротивился легальной жизни крыс Брэм и запустил в них чем-то тяжелым, не иначе тем самым обломком бруса, который лишил его на время способности перемещаться и помнить. Крысам он помог эти способности проявить, они бросились врассыпную и замерли где-то до поры, затаились в злопамятстве. На короткое время все стихло.

- Эй! – услышал вдруг окрик Артикс, не сразу сообразив, что он адресуется именно ему. – Эй, друг! Ты жив там?

Он слышал, как Брэм неуверенно поднялся с пола. Какое-то время он, видимо, стоял, шатаясь, стараясь сохранить равновесие и привыкнуть к вертикальному положению тела. Потом раздались его приближающиеся шаги, Брэм склонился над ним и, постанывая сам, поднял его с места падения вместе со стулом. Пламя свечи отразилось в черных, не ограниченных пределом глазах Брэма, проникло в душу и пропало в ней. Брэм взял его лицо в ладони и повернул к себе, желая удержать ускользающий взгляд и все понять.

- Ну, что ты, друг, что ты! – шептал он, успокаивая и подбадривая.

Артикс, вырвавшись, отвернулся. Крепко, до розового сияния зажмурил венки. Не помогло. Почувствовал, как налипшую на щеках пыль смывают горячие потоки. Он снова плакал, ощущая на этот раз горечь и соль слез.

- Сейчас, друг, сейчас. Потерпи, - спешил помочь Брэм. Потерявшими гибкость и чуткость пальцами он рвал узлы на веревках, позабыв о подаренном отцом ноже, висящем на карабине на брючном ремне. – Ах, черт! – вскричал вскоре. – Ноготь сорвал начисто. Слизнул и сплюнул выступившую кровь: тьфу!

Артикс не ощутил наступления свободы. Он смотрел на обрывки веревок на коленях, на чужие от онемения синие совсем руки, и думал, что чувство свободы, оказывается, так легко притупляется. А связанное с ним понятие просто насквозь лживо и не может быть определено и привязано к чему-нибудь точно. Он лизнул пересохшие губы – и вновь его пространство сузилось до звенящей клетки боли. Нерв. Это кончится когда-нибудь или нет? Мир мерещился существующим сквозь прутья клетки – какая уж тут свобода?

Брэм растер ему руки, помог, наконец, подняться. Пойдем, пойдем отсюда, приговаривал он. Придерживая, обнимая, он вывел Артикса за порог. Тот шел неловко, тяжело, будто совсем разучился ходить и не верил, что может вновь обрести способность к передвижению. На пороге он, словно получив толчок в спину, оглянулся, впитывая и запоминая все, что должен был не забыть.

Крышкой сундука с ужасами со скрипом медленно закрылась за ними дверь зубоврачебного кабинета. В последний раз мигнуло и отгородилось тьмой от глаз искреннее, полное свидетельского знания пламя свечи, почти совсем уже оплывшей и утратившей свое первоначальное предназначение. Видение отразилось в сознании тоскливым свойством исчезновения, не возбудив иного чувства в окостеневшей душе.

Гроза уже совсем накрыла подвластный ей окрестный мир со спящими в казарме товарищами и ими самими на пороге спортзала. Кто-то огромный, темный, невидимый, неразличимый внешне и определяемый только гравитационным способом по массе присутствия, глухо бил кресалом, высекая обильные искры на трут. Трут занимался тлеть, но дальше надо было раздувать, а неведомый здоровяк бездействовал, и искры гасли. А он рычал и ворчал про свою обиду, что снова не получилось, что отсырело и не горит. И он растопыривал лапы, совсем уж бестолково стараясь уловить нужный ветер, и плащом загораживал звезды. Ткань одеяния его была неопределима на ощупь, но под плащом явственно распускался мрак, мрак… И вот, озлившись по серьезному, он кремни сшиб с таким неистовством, что небо полыхнуло бело-голубым, и искры, разбиваясь в пыль, просыпались на землю светящимся туманом. И вот уж занялось за дальним лесом зарево. Восторженно, торжествующе взревел исполин, всплеснул руками, воспаряя… Поторопился вновь. Огонь вдруг сморщился, померк и отлетел маковым лепестком. Грохнулось о землю кресало, затопали гневно ноги – точно горы стронулись с оснований. Оглушили пространства проклятия на чужом, но понятном всем языке. В повисшей следом тишине вдруг проявился шорох: то расползались, разбегались, прятались цикады и прочие ночные гуляки – то ли спать подались, то ли расчищали местность для намечающегося великого действа.

Что-то ужасное предполагало случиться.

Солдаты, отрешенно наблюдая за предгрозовыми схватками природы, добрались до развилки аллеи. Мысли и чувства их тоже охватила, разрывала гроза, однако, то была беда внутренняя и личная, и они не уделили должного внимания внешнему буйству стихии. У развилки притаилась под кустом разросшейся сирени скамейка, едва ли не единственная на окружающей территории. Справа, совсем рядом, болталась над входом в казарму под металлическим, похожим на дамскую шляпу с опущенными полями, колпаком лампа, совсем не сильная, но все же коловшая глаза своим неприкрытым светом. Налево дорожка вела к угадывающимся