Фантастика 2026-158 - Максим Арх

Артикс остановился, освободил плечо от руки Брэма.

- Ты что, дорогой? – участливо спросил тот. Его прилипчивое внимание начинало уже раздражать. – Хочешь побыть один? Ладно, товарищ, остуди душу слезами. Только, прошу, оставайся здесь, я вернусь скоро. Я сейчас к дежурному по БОНу. Думаю, хватит заниматься самолечением, назрели радикальные меры. Это же мафия, банда! С ними переговоры невозможны. Ты только запомни: без меня – отсюда – никуда. Понял?

Артикс, уловив интонацию вопроса, кивнул.

- Ну и ладушки! – Брэм II в последний раз обнял его за плечи и зашелестел песком по направлению к казарме. Мелькнул его темный плечистый силуэт на светлом фоне, хлопнула дверь казармы, и все стихло.

Артикс остался один – один под грозовым небом, один во всей вселенной, наедине с собой.

Он присел на скамейку, на самый краешек, не чувствуя задним контактным отделом тела ее длинного деревянного вещества. Успокоив руки на груди и подняв плечи, словно воротник пальто, он нахохлился. Теплей не стало, наоборот, ему было зябко, его знобило, и это при явной духоте окутывающего тело и используемого для дыхания воздуха. Глаза смотрели в сторону Объекта, и ничего не видели. Чутким ухом он улавливал скрип шагов прохаживающегося часового – и ничего не слышал. Какие звуки, какие мысли? Какие эфирные волны омывали камень его мозга, - он не смог бы сказать о том вслух. Но струи субстанции, омывающей его мозг, были горячими, и тот никак не хотел остывать. Напротив, он все больше и больше распалялся, раскаленным своим естеством прожигая в пространстве дыры, сквозь которые тянуло гарью, и виделись огни преисподней. И черти, глумясь и кривляясь, просовывали в прорехи лапы и когти, цепляясь за сопредельную душу.

По небу неслись темные мрачные сгустки. Словно были смяты, опрокинуты последние заслоны неудержимым небесным селем. Начиналось…

Порывы северного ветра, продравшегося сквозь каменный фильтр горных вершин с их ледниками и вечными снегами, до хруста свежие, прохладные до ломоты, несли спасение от удушья. Но с ними накапливался и страх перед неведомой мощью грядущей бури. Все пришло в движение, взволновалось. С каждым порывом ветра с каждой новой волной хмари непроглядней становилось на душе у Артикса, удушливей и невыносимей делалась атмосфера внутри его воспаленной головы. Ему казалось, что уже в двух шагах от него, и еще дальше, все исчезло, ничего нет, и никогда уже больше не будет. Ничего нет, и не будет. Жизнь завершилась, прекратилась с того самого момента, он точно знал с какого. Дед говорил: служи, внук, честно, сверяясь с душой и совестью. Кому служить? Этим? Господи, какой мрак повсюду! Хоть бы один просвет, хоть бы одна искра!

И – неожиданно: я убью их!

Подумал, и испугался, но уже мелькнул столь желанным просветом выход из тьмы, из душной смерти, единственный светлый ход, насыщенный гранулами чистого воздуха. Он всмотрелся в него внимательней.

Страшное? Да, страшное. Но ведь и справедливое. И если он сделает это – страшное, но справедливое, и потому единственно верное – возможно тогда на месте ничего что-то возникнет вновь. Возможно, сама жизнь возобновится, даже, наверное, будет так. Все сохранится, будет спасено, пусть ценой его, Артикса, жизни. Он готов. Пусть. Жизнь за жизнь, плата не казалась ему чрезмерной, не отпугивала. Напротив. После кабинета, после того, что в нем произошло, после унижения и позора только она одна и казалась приемлемой. Он не спрашивал, за что судьба требует от него так много, он беспокоился лишь о том, достаточной ли будет предложенная им плата за восстановление чести, за свободу от ночных комбатов. И, понимая, что от всех спасти он мир не сможет, согласен был на устранение хотя бы одного - Ночного. Но тогда к нему в придачу всю свору глотов, хватов, шил. И Ковеля он не забыл и не забудет. Но – Господи! – ничего ведь не получится. Нет ведь такой возможности поочередно ставить каждого мерзавца к стенке, равно как и поставить к ней всех их разом. Да ладно, что-то выгорит, посмотрим. Иначе все равно уж нет жизни. Он будет убивать их как шакалов, где настигнет. Все! Он все исполнит, потому что и мужчина, и солдат.

Он не помнил момента, когда покинул скамейку под сиренью. Слишком долго он не ощущал себя в движении и в пространстве. Он лишь лелеял мысль, остужавшую горячий булыжник его мозга, но не сразу стал контролировать с ним происходящее. Требовала защиты и отмщения поруганная честь, помня о ней, он до поры не давал ей слова. Он еще только примеривался, привыкал к той – главной – мысли, но мозг уже начал работать над задачей, и ноги несли в нужном направлении. Вернул его к сознательной реальности окрик часового.

- Стой! Кто идет?

Неужели время действия наступило уже так скоро, до истечения срока осмысления, до окончательного привыкания к своей новой миссии в мире? Похоже, так и есть.

Артикс, удивленно, словно не ожидал, но увидел-таки, как едва мерцая в темноте, штык, примкнутый по уставу, описал дугу и занял в пространстве место напротив его груди. Чуть ниже под светлой искоркой штыка, к нему привязанное, хранило мрак и холод небытия выходное отверстие ствола. То, что народ именует «дуло». Спокойно, спокойно. Он узнал часового – из первой роты, его одногодка, почти земляк. Их привезли сюда в одном вагоне. Как его звали?

- Эй, не волнуйся, зема,- сказал спокойно, показывая открытые ладони пустых рук. – Это я, Артикс.

Штык дрогнул и отплыл чуть в сторону, отводя туда же угрозу смерти.

- А, ты… - ответил наконец часовой, прервав затянувшуюся паузу. – Зачем здесь ходишь? Пост! Нельзя!

Ага! Есть диалог. Прекрасно! Артикс подошел к ограде вплотную и взялся руками за прутья.

Не спится что-то. Душно. Гроза идет. Дом вспомнил, да, и совсем сон прошел. Ты помнишь, как уезжали, как сюда ехали? Эх, назад бы так же… Он хлопнул себя по карману, достал сигареты: - Курить будешь?

- Не, на посту нельзя.

- Кто тебя в такой темноте увидит, да? Подожди, я к тебе пройду, обнять земляка хочется. Поговорим, брат, душа тоскует. От проверяющего, если что, я спрячусь там, за будкой. Но не будет никого, не бойся.

Справа от дороги, вдоль нее шла канава – углубленный кювет для отвода дождевой воды. Канава подныривала под колючую