Разъяренный дракон - Цинхань Цэцэ

Сын вырос, плечи вон какие широкие стали. Он уже способен сам выдержать любую бурю и защитить Восточный дворец.

Слушая его уверенные речи, супруга наследника чувствовала смятение и одновременно облегчение. Она молча прильнула к его плечу. Сбросив с души эту непомерную ношу, испытывала и стыд, и облегчение. Теперь прежние уговоры о женитьбе были невозможны. Посидев с сыном еще немного, она наконец спросила:

– Ты и вправду так сильно любишь А-Нань? Настолько, что тебе все равно, что она тебя предала?

– Не все равно, – медленно проговорил Чжу Юйхэн.

В тот миг, когда девушка уходила вместе с Чжу Синхэ, он действительно ненавидел ее. Даже сейчас в его сердце саднила эта заноза, и, может быть, ему никогда не удастся выдернуть ее.

Но… когда они убегали от смертельной ловушки в мастерской Чжоцяо и он, сжимая ее руку, мчался за ней в пустоту, не зная, куда они несутся и есть ли у них хоть какой-то шанс, его вдруг охватило отчаяние, словно все надежды обратились в прах.

Быть может, это и есть все, на что он может претендовать.

Неизвестно, куда они идут и спасутся ли. Но, видно, судьба распорядилась так, что только эта девушка, одна во всем мире, может идти с ним рука об руку, пробиваясь сквозь все преграды.

Даже если не принадлежит ему, на пути его жизни есть только она.

* * *

Успокоившись после напряженного разговора, супруга наследника поспешила уйти. Чжу Юйхэн стоял у входа в зал и смотрел ей вслед. Вереница дворцовых фонарей провожала ее сквозь глубокую ночь, уводя в темноту впереди. Освещенные их пламенем, ее парчовые одежды сверкали, но даже самый яркий свет способен озарить пространство лишь на несколько шагов вокруг. Никто не знает, что скрывается впереди.

Ночной ветер ворвался в распахнутые двери, заставив огни в зале затрепетать. Бесчисленное множество световых пятен посыпалось от светильников, кружась, они отбрасывали на Чжу Юйхэна то светлые, то темные отблески. Юноша медленно шагал по залу, глядя на беспорядочные очертания своей тени, скользящие по золотым плитам пола. Он думал о только что услышанных словах матери.

Убийца притаился в беседке Гаотай под водопадом напротив. И, судя по тону матери, пробыл там немало времени.

Чего он ждал? Или, может, что-то искал?

Ведь в то время его отец и наложница Юань крепко спали – лучшего момента для нападения нельзя было и придумать.

А в той пустой башенке, кроме фарфоровой мебели и двух хрустальных сосудов, казалось, ничего не было…

Он размышлял, бессознательно бродя под светом ламп. Золотые плиты пола, выложенные ровными рядами, в колеблющемся свете то ярко отражали его, то погружались в тень – черное и белое чередовалось. Это напомнило Чжу Юйхэну карту гор и рек, которую нарисовала А-Нань по нотам, извлеченным из флейты. Такие же клетки, черные и белые, точно так же…

Он поднял голову и посмотрел на стеклянный дворцовый фонарь. Вдруг его осенило: в тот день, когда А-Нань взобралась под свод беседки Гаотай и зажгла тот стеклянный светильник, возникла игра теней, фантастическая и чарующая.

Так вот оно что…

В той беседке, казавшейся совершенно пустой, висел стеклянный светильник, созданный самим мастером Гуанем!

На него словно снизошло озарение. Чжу Юйхэн выдвинул ящик, схватил лежащий там свиток и широким шагом вышел из зала.

На улице уже стемнело, в переулках стояла тишина – местные жители крепко спали. Но в дверь дома, который снимала А-Нань, кто-то настойчиво постучал. Девушка нехотя накинула одежду, встала, проверила свои наклеенные усы, а затем, взяв фонарь, пересекла дворик и спросила, не открывая:

– Кто там?

– Братец Дун, это я, Ци Ся.

– На дворе ночь глубокая, а ты явилась в одиночку! – А-Нань удивленно распахнула дверь, осветив фонарем одинокую фигуру Ци Ся. – Зачем я тебе понадобился?

– Ай, не спрашивай! Я сегодня с братцем Цзян за город на лодке каталась, и там… ну, в общем, задержалась немного… Сейчас комендантский час, мне в Музыкальную палату не попасть, а ты очень удачно снял дом рядом с городскими воротами. Переночую у тебя, не против?

А-Нань, конечно, была не против, она даже, зевая, сходила на кухню и сварила ей пару яиц.

– Вид у тебя прямо-таки сияющий. Из-за чего задержалась-то? – облокотившись на стол, А-Нань разглядывала Ци Ся.

– Вот уж тебе-то я точно не скажу… – Ци Ся, уплетая яйца, так и светилась. – Лучше согрей-ка мне вина – в голове туман, выпить хочется.

– Ишь, раскомандовалась! Братцу Цзяну так башмаки шьешь, а братцу Дуну только грустить и остается, – А-Нань согрела вино и поставила перед девушкой тарелку с арахисом. – Кстати, дам тебе совет – у людей расстояние от запястья до локтя равно длине стопы. Так что в следующий раз, когда будешь кому башмаки шить, можешь обойтись без тайной обмерки вонючих ног.

– Ах ты! Подслушивал, как мы с братцем Цзяном разговаривали! Какой ты мужик после этого! – Ци Ся в притворном гневе стукнула палочками для еды и вдруг вспомнила: – Ах да, ты ж и не мужик вовсе, хм!

А-Нань вздрогнула. Она не ожидала, что Ци Ся уже раскрыла ее личность. В растерянности даже не стала больше скрывать голос и спросила:

– Ты… когда ты догадалась?

– Я же с тобой целыми днями, мы даже на одной кровати спим. Пару раз утром просыпалась слишком близко – вот и заметила, что усы-то у тебя наклеены. Иначе как бы я осмелилась среди ночи к тебе ломиться? – тут до нее дошло, она вытаращила глаза и ткнула в А-Нань пальцем. – А го… голос у тебя… Неужели?..

– Это я, – А-Нань легонько хлопнула ее по затылку. – Вот уж правда: сколько ни прячься, а от того, кто рядом спит, не скроешься!

– Т-ты… Ты – А-Нань?! – Ци Ся чуть не подпрыгнула. – А я думала, ты евнух, который под видом мужика службу несет, вот тебя наследный внук и жалует!

– Какое там «жалует»? Мы просто вместе дела ведем, каждый свою выгоду получает, – объяснение получилось весьма двусмысленным, сердце А-Нань екнуло, и она поспешно поправилась: – У нас просто… партнерские отношения!

– Какие еще партнерские отношения? Вы молодые, неужели не можете заодно мужско-женскими отношениями заняться? – уже слегка опьяневшая Ци Ся протянула руку и сдернула усы А-Нань, ущипнула ее за щеку, повертев лицо девушки туда-сюда. – Ц-ц-ц, и с такой-то миной ты каждый день перед Его Высочеством расхаживаешь? Хочешь,