Терра Нова. За чертой Урсиды - Лидия Григорьевна Мельнечук

Снег, сжатый в руке, стек по пальцам холодными струйками. Лампы моргнули, ветер утих. Болотники где-то вдали продолжали отмерять шаг за шагом.

Я съежилась. Зажмурилась, выдохнула горький воздух. Все… Пора идти.

– Когда-нибудь везде будет так.

Негромкий голос плеснул жаром в сердце. Я открыла глаза. Тесла стоял передо мной. На его волосах блестел золотой снег, свет электрических ламп отражался в янтарной радужке.

– Красиво, правда?

Он улыбался. И смотрел на меня – не на залитые светом дома, не на паутину кабелей-вен, по которым бежала жизнь этой странной общины. Только на меня.

Тесла шагнул ближе. Знакомым жестом приподнял подбородок – слишком знакомым, таким, что я лишь ждала этого касания, чтобы взглянуть глаза в глаза. Как будто мне требовалось разрешение – его позволение поднимать голову выше, без стеснения и страха.

Но разве это что-то изменит? Лишь сделает уродство видимым всем.

Его ладонь скользнула по моей щеке, легла на повязку. Я молча качнула головой. Янтарные солнца блеснули в ответ. Но Тесла не стал настаивать. Без слова привлек меня к себе. Я вдохнула запахи соли, дыма и металла. Уткнулась лицом во влажный от тающего снега плащ, порывисто обвила ладонями талию, сцепляя пальцы в замок.

Его теплые руки мягко и бережно обнимали меня.

– Время лечит любые раны. – Тихий голос звучал снежным шелестом. – Но для одних требуются декады, а для других – целая жизнь.

Глава 52

Хватит на всех

Дни шли за днями – похожие друг на друга, но этим странно успокаивающие. Размеренное движение вгоняло в состояние настороженной меланхолии. Я всегда была готова дать отпор, но в то же время отрешалась от происходящего – как будто дремала, не снимая руки с пистолета.

Влившись в общину, мы невольно перенимали ее привычки, все больше узнавая о болотниках. Кочевники могли говорить с нами только через Флекса, но постепенно их трескучий диалект стал приоткрывать свои секреты. От нечего делать Флекс учил нас тем словам, что были известны ему. В противовес певучему наречию поселенцев, болотные люди изъяснялись короткими рваными фразами, где практически все слова состояли из пары-тройки слогов.

– Su, – наставлял нас Флекс, – означает согласие. А иногда, видимо, еще и благодарность. И не путайте с suu – это у них удивление, причем с негативным оттенком.

– Теперь я почти знаю, что надо говорить, впервые попробовав муху, – замечал Джи, и мы покатывались со смеху.

Одной из самых больших ценностей болотников, помимо динамо-машины, была коллекция книг. Для нее имелся отдельный обоз, крепко сбитый и укрытый от ветра и снега гораздо лучше, чем спальные домики.

– Приоритеты расставлены, – хмыкал Джи, глядя на швы в стенах «книжного дома», тщательно уплотненные и обшитые кожаными полосками.

Разумеется, нам книги не показали: рослый болотник, шагающий у входа в обоз, недвусмысленно загородил дверь рукой. Но не успела я ощутить себя чужой – почти забытое и оттого странное чувство, – как он точно так же отстранил какого-то парня, тоже подошедшего к «библиотеке».

– Святыня, – кивнул Тесла. – Не для всех.

Старый вождь, заметив наш интерес к книгам, снизошел до пространных разъяснений, которые вызвали у Флекса явные страдания. На черно-белом лице отражалась напряженная работа мысли, пока поселенец, морщась, пытался уловить суть. Вождь, закончив тираду, удовлетворенно хмыкнул и умолк, оставив Флекса переваривать сказанное.

– Он говорит, что это их язык… – Вытатуированный череп причудливо менялся и принимал самые разные выражения, в принципе не свойственные черепам, пока поселенец слово за словом осиливал перевод. – Старые книги. Без них болотники станут немы.

– А было б неплохо? – поддел Джи, наблюдая за мучениями Флекса. Тот молча вздохнул.

Служили древние фолианты словарем болотникам или нет, но диалект кочевников оказался действительно архаичным. Флекс упоминал такие слова, переводить которые приходилось уже Джи: «икона», «молебен», «алтарь» и «манна».

– Странно, что у них тут есть электричество, – бубнил выродок, который на удивление быстро осваивал язык. – Небось считают его священным потоком небесной силы.

Впрочем, терминами исчезнувшей религии речь болотников не ограничивалась. Джи с куда большим удовольствием и уже не кривясь растолковывал «гейзеры», «ладьи» и «саги». Когда дошло до «граммофонов» и «кэбов», подключился Тесла. Теперь уже мы с Флексом внимали и морщились на пару.

Кочевники умели писать – наверняка тоже благодаря словарям. Их алфавит состоял из закорючек, обозначавших не буквы, а слоги. Зачастую для различения слогов между собой служили еле заметные точки и черточки, что делало чтение для нас, почти не знакомых с грамматикой, близким к невозможному.

Старый вождь, наблюдавший за нашими лингвистическими экскурсами, тоже оказался очень интересной фигурой. Время от времени он подходил к нам, легко нагоняя, и выдавал какой-нибудь список фактов, после чего мы, как правило, раскрывали рты и некоторое время приходили в себя. Старик же, которого это явно забавляло, с довольным видом возвращался на свое место в конце процессии.

Так мы узнали, что «должность» вождя в кочевом племени – выборная. За какие заслуги, осталось не до конца ясно, но, видимо, бестолковым и слабым на этом почетном месте делать было нечего. Выбирали, кажется, не глядя на возраст: молодой кочевник вполне мог побороться за звание наравне с пожилыми, если племя сочло его достойным. При этом отказаться от участия в выборах кандидаты права не имели – посмевшего заикнуться «ой, лучше без меня» ждала казнь.

А смысл отказываться был. Потому что вождь – Последний Камень – выбирался не пожизненно, как можно было подумать, глядя на дряхлого старика, замыкающего процессию. На почетном месте глава племени проводил несколько лет. «От воды до воды, и так по кругу, пока не сменится земля десять раз», – туманно перевел Флекс. По истечении этого срока его убивали. А срезанное лицо убитого переходило к следующему вождю, который, по задумке, должен был с этой маской унаследовать все лучшие качества предшественника.

– Можно сказать, все же пожизненно, – хмыкнул Джи. – Только я не понял, когда кожу срезают – до или после казни?

К счастью, вопрос остался без ответа. Зато стали очевидными привилегии, которые все же имел только вождь. Помимо освобождения от охоты (ему приносили уже готовую еду), Последний Камень получал лучшую и самую теплую одежду, самую чистую воду, а также имел право уединяться в любом из домов (неслыханная роскошь!) с женщинами, которых пожелает. Подобная забота объяснялась тем, что вождь должен был сосредотачиваться на нуждах и целях общины, не отвлекаясь на свои. Ему не приходилось