Воины Пустошей Хаоса - Клинт Ли Вернер

— Голос Тчара, — кивнул Валлак, касаясь знака своего бога на голове.

Курганину казалось, что каждая снежинка — дело рук Тчара. Эйнар поймал себя на том, что его начинают раздражать бесконечные суеверия этого человека.

— И что говорит ветер теперь, когда ты меня нашел? — поинтересовался Эйнар.

Оргрим пожал плечами.

— Приведу тебя, чтобы ты мог убить эслингов, — убежденно ответил он. — Возможно, возьмем с них виру вместе. Мне мой народ тоже изрядно задолжал…

Охотник замер, не договорив, раздул ноздри и стал принюхиваться. Затем, в мгновение ока обнажив топор, он прыгнул к выходу из пещеры. Эйнар и Валлак схватились за оружие и поспешно последовали за хозяином жилища. Они увидели перед собой тонкую худощавую фигурку в тяжелом синем плаще, воротник которого был отделан яркими перьями и стеклянными бусинами. Фигурка поднималась по склону к пещере, но замерла, едва появились люди.

Оргрим посмотрел на закутанного в плащ незваного гостя. Охотник шумно принюхался, выражение его лица стало еще более возмущенным.

— Ты не найдешь здесь укрытия от холода, эслингская сука! Тебя здесь ждет только боль и медленная смерть!

По мере того как гнев изгоя рос, его голос взвивался все выше, а лицо темнело. Эйнар обнаружил, что пятится от нового союзника: то была инстинктивная реакция любого, кто видел ярость берсерка. Валлак заколебался, не представляя, в какую боевую ярость способны впасть норсы, следующие путями берсерков. Эйнар схватил курганина за руку жестом приказывая ему отодвинуться от Оргрима. Впавший в безумие охотник был одинаково опасен и для друзей, и для врагов.

Путница откинула тяжелый капюшон плаща, открыв длинную гриву белых волос и иссохшее от лет и стихий лицо. Морщинистая, покрытая шрамами кожа в центре лба старухи была серой, словно мертвой. Из сплетения шрамов старой раны торчал большой черный камень. На камне был вырезан символ в виде глаза — один из известных знаков Владыки Ветра Тчара. Эйнар ощутил все то же навязчивое чувство, которое настигло его при встрече с Оргримом: жуткое ощущение, что эта незнакомая женщина каким-то образом знает его. Старуха почувствовала пристальный взгляд берсонлинга, и что-то заставило его отвернуться, когда он увидел, как камень поворачивается в его сторону, словно желая на него посмотреть.

Старуха ударила посохом, и свисающие с него костяные амулеты и бронзовые безделушки зазвенели. Ее нормальные глаза изучали Оргрима с той осторожностью, с которой человек смотрит на рычащую собаку.

— Будь я в расцвете молодости, и ты бы ел у меня из рук, — тонким хриплым голосом заметила карга. — Теперь же придется удовлетвориться тем, что ты ляжешь у моих ног.

Оргрим бросился на старуху со стремительностью саблезуба. Эйнар был поражен невероятной скоростью и силой атаки и решил, что Оргрим имел все основания хвастаться, что ему не нужна помощь, чтобы справиться с имиром.

Но каким бы быстрым ни был охотник, старуха оказалась быстрее. Она не пыталась избежать атаки Оргрима, не пыталась увернуться от его выпада. Вместо этого женщина просто ударила посохом о ледяную землю. На этот раз звон прозвучал не в унисон, и казалось, что нити из кишок и проволоки поднимаются сами по себе, словно подхваченные ветром, и каждая маленькая безделушка тянется к приближающемуся Оргриму. В футе от женщины Оргрим остановился, словно столкнувшись с какой-то невидимой стеной. Охотник отпрянул, из носа у него потекла кровь после удара о невидимый барьер. Он взвыл от ярости и подобрался для новой атаки. Старуха смотрела на него почти с жалостью. Она взмахнула иссохшей рукой, и Эйнар ощутил силу, вспыхнувшую при этом жесте. Глаза Оргрима закатились, он со стоном повалился в снег.

— Я прошла весь этот путь не для того, чтобы мои кости грызли волки, — прошипела старуха.

Подняв глаза, она смотрела, как Валлак и Эйнар готовятся встретиться с ней лицом к лицу. Курганин тоже ощутил силу, с помощью которой старуха повергла Оргрима, и, как и Эйнару, ему не нравилась перспектива сражения с ведьмой.

— Успокойтесь! — крикнула колдунья. — Я не причиню вам зла. Даже эта дворняга на снегу не пострадала. Некоторое время он поспит, и только.

— Он сказал, что ты из эслингов, — отозвался Эйнар. По смотрев на Валлака, он понял, что курганин подумал о том же. Если они атакуют ведьму одновременно, возможно кто-то из них сразит ее до того, как их уничтожат ее заклинания. — Эслинг никогда не будет в мире с берсонлингом!

Ведьма указала на руку Эйнара.

— Знак на твоем теле важнее, чем кровь в твоих жилах разбойник.

Взмахнув рукой, она откинула плащ. На тонкой истощенной руке Эйнар разглядел участок кожи, на котором росли ярко-синие и желтые перья. Почему-то норс не удивился тому, что перья образовывали тот же рисунок, что и символ у него на руке.

Опустив топор, Эйнар шагнул вперед.

— Что ты можешь сказать об этой отметине? — спросил он, протягивая к ведьме руку. — Я никогда не давал Владыке Ветра повода отметить меня как свою собственность. Зачем он поставил знак на мое тело?

Ведьма рассмеялась сквозь несколько уцелевших зубов.

— Боги не спрашивают, они берут! — усмехнулась она. — Тчар хочет тебя, воин. Значит, ты принадлежишь ему!

Настала очередь Эйнара усмехаться.

— Я ничего не просил у богов, и они ничего мне не давали. У них нет причин требовать от меня услуги.

Старуха покачала головой.

— Тчар привел меня к тебе с определенной целью. Я видела это место, когда гадала по внутренностям свиньи. Видела человека с железной меткой Тчара на руке. Мое гадание сказало мне, что этот человек не понимает, чего от него требуют. Дело Урды — рассказать ему, поведать, что Тчар готов дать ему за его службу.

Урда перевела взгляд с Эйнара на Валлака.

— Пусть курганин позаботится об отступнике, — сказала она, отворачиваясь от пещеры. — Есть вещи, которые должны слышать лишь уши чемпиона Тчара.

— Я что, ничтожный раб, чтобы подчиняться приказам старухи-эслинга? — прорычал Эйнар. — Пожалуй, я не откажусь срубить башку самонадеянной старой ведьме, которая пережила свои дни!

Он угрожающе замахнулся на Урду топором, но ведьма лишь улыбнулась ему и отвернулась. Эйнар почувствовал, что его задели надменные слова старухи. С таким неуважением к нему не обращались даже бонды в Виннскоре! Но, несмотря