Князь Инферно в Петергофе - Malik Gray

В зале собралось все высшее судебное и финансовое чиновничество Петербурга.

Сенаторы в шитых золотом мундирах неспешно рассаживались за столами, предвкушая рутинную бумажную процедуру. Однако воздух в зале был странно тяжелым.

Загряжский сидел на своем председательском месте, впившись скрюченными пальцами в подлокотники кресла и буравя вошедшего Хвощинского налитыми кровью глазами. Модест Аполлонович, в свою очередь, задыхался в тугом воротнике, нервно комкал платок и смотрел на председателя с бешеной, затравленной ненавистью загнанного в угол вепря.

И тут двери залы с грохотом распахнулись.

Вместо рядового судебного пристава на пороге застыл церемониймейстер императорского двора:

— Ее Императорское Высочество, Великая княжна Мария Александровна!

По залу пронесся испуганный шелест шелка и скрип отодвигаемых стульев. Сенаторы разом вскочили со своих мест, сгибаясь в подобострастных поклонах.

Царская дочь вошла в сенатскую залу твердым, царственным шагом, взметнув подол строгого темно-синего бархатного платья. На ее лице застыла холодная, не знающая пощады маска самодержицы. Следом за ней, лениво покачивая тростью и с легкой насмешкой разглядывая своды присутствия, шествовал Захар Натанович — ослепительный в мундире с Георгиевским крестом.

Мария не стала подниматься на помост. Она остановилась посреди ковра, обвела замерших стариков ледяным взглядом и бросила звонким, чеканным голосом, разорвавшим тишину:

— Господа сенаторы. До государя императора дошли слухи, будто в этих стенах зреет намерение сорвать поставки брони и моторов для действующей армии на западной границе. Отец поручил мне лично взглянуть на тех ревнителей буквы закона, чье усердие столь странно совпадает с интересами британской короны и польских бунтовщиков. Кто здесь инициатор ареста земель оборонного консорциума?

И тут плотину прорвало.

Нервы Модеста Аполлоновича Хвощинского, подогретые вчерашним письмом и видом царской дочери, лопнули с оглушительным треском. Действительный статский советник побагровел, взвизгнул фальцетом и, позабыв о субординации, чинах и приличиях, ткнул толстым дрожащим пальцем прямо в лицо Загряжскому:

— Он! Это все он, ваше высочество! Этот старый хрыч, мздоимец проклятый! Это Загряжский подсунул бумагу! Он тридцать лет грабит дворянскую опеку! Он сорок тысяч сиротских денег спустил на шлюх и доходный дом на Мойке! У него счета в Лионе! Он Щепочкину помогал казну потрошить, а теперь на меня все свалить вздумал, Иуда, христов продавец!

Загряжский от такой наглой атаки задохнулся, вскочил на ноги, опрокинув массивное дубовое кресло, и с неожиданной для старика прытью метнулся через стол:

— Ах ты, свиное рыло! — взревел тайный советник голосом площадной торговки, вцепляясь сухими когтями в кружевной жабо Хвощинского. — Я — вор?! А кто французские облигации в чулке прячет?! Кто за сокрытие дефицита в казне полтораста тысяч франков от парижских жидов получил?! Вот они, расписки, вот они, голубчик! Я их государю на стол положу! Ты у меня в кандалах по этапу пойдешь, мерзавец! На каторгу, в рудники!

— Врешь, пес шелудивый! — взвизгнул Хвощинский, с размаху влепив председателю увесистую оплеуху по дряблой щеке.

Сухое тело Загряжского отлетело на стол, сбив графин с водой и осыпав сукно осколками хрусталя. Старик в ответ вцепился зубами в лацкан мундира ревизора, выдирая с мясом золотые пуговицы и орден святой Анны.

В Большом зале Правительствующего Сената начался сущий вертеп.

Два почтеннейших сановника империи, увешанные звездами и лентами, катались по полу среди разлетающихся казенных бумаг, колотя друг друга кулаками, выдирая седые клочья бакенбардов и оглашая своды отборной, трехэтажной ямщицкой бранью, попутно вываливая наружу самые грязные, самые сокровенные тайны столичного казнокрадства за последние двадцать лет.

Сенаторы в ужасе жались к стенам, статс-секретари падали в обморок, а пристава не смели подойти к дерущимся сановникам первого ранга.

Великая княжна Мария Александровна скрестила руки на груди, брезгливо приподняв тонкую бровь. Она бросила быстрый, сияющий взгляд на стоявшего рядом Захара. В глазах девушки читался дикий, пьянящий восторг перед тем, с какой дьявольской, ювелирной легкостью этот юноша превратил грозную государственную машину в балаганную драку шутов.

— Какое прискорбное падение нравов, — негромко, но так, чтобы слышал каждый в зале, произнес Захар Натанович, опершись на трость. — И эти люди смели рассуждать о законности и благе Отечества?

Мария повернулась к застывшему у дверей командиру караула:

— Полковник! Прекратите это непотребство. Обоих буянов — в кандалы и в Литовский замок. Все бумаги, архивы и имущество департамента опечатать именами государя. Назначить чрезвычайную ревизию.

Затем царевна сделала шаг к столу, подняла с залитого чернилами пола проект указа об аресте сестрорецких земель, демонстративно, на глазах у онемевшего Сената разорвала его пополам и бросила клочья под ноги дерущимся старикам:

— Консорциум «Ингрийские арсеналы» признается стратегическим оплотом короны. Любая попытка вмешательства в его работу отныне будет караться как государственная измена по законам военного времени. Дело закрыто, господа.

Спустя час весть о грандиозном побоище в Сенате облетела весь Петербург, вызвав шок и панику в министерских кабинетах.

К вечеру Загряжский и Хвощинский уже сидели в сырых одиночных камерах Литовского замка, строча друг на друга сотни страниц доносов и лишаясь чинов, дворянства и родовых поместий в пользу казны. Их прихвостни в панике сжигали архивы, подавали в отставку по болезни и спешно паковали чемоданы для бегства в швейцарские кантоны.

Старая чиновничья стена, веками душившая любые начинания в империи, рухнула в собственную грязь, сгнив изнутри.

Захар Натанович стоял на ступенях Сената под холодным весенним солнцем, не спеша натягивая лайковые перчатки. Дорога на Сестрорецк была расчищена окончательно и бесповоротно. Ни единого выстрела, ни единого заклинания — лишь чистое, безупречное понимание человеческой низости, обращенное в абсолютное оружие темного разума.

Впереди ждали дела куда более чувственные: в губернаторском доме на Английской набережной замерла в истоме графиня Елена Суходольская, чье податливое тело должно было стать последним, завершающим замком на секретах военной администрации столицы.

Глава 28

Сумерки над Мойкой сгущались медленно, затягивая высокие окна губернаторского особняка мутным лиловым шелком.

Граф Валериен Платонович Суходольский уже третьи сутки не ночевал дома: чрезвычайный комитет при Главном штабе заседал без перерыва, переваривая известия о разгроме польских схронов и подсчитывая убытки от чиновничьих погромов в Сенате. Огромный дом замер. Прислуга на цыпочках обходила парадную лестницу, зная тяжелый нрав хозяина, а в святая святых особняка — личный кабинет генерала — и вовсе не смела заглядывать даже старшая экономка.

Именно поэтому тяжелый щелчок английского дверного замка прозвучал для графини Елены Сергеевны подобно удару хлыста.

Она стояла у массивного дубового стола, вздрагивая от каждого шороха. Молодая генеральша успела сбросить тяжелое парадное платье, оставшись в одном лишь домашнем пеньюаре из тончайшего дымчато-розового лионского газа поверх полупрозрачной батистовой сорочки. Ее темные густые волосы, обычно уложенные