Князь Инферно в Петергофе - Malik Gray

Лишь маятник напольных часов мерно отсчитывал секунды да капли чернил из опрокинутой чернильницы тихо капали с края стола на ковер, пачкая разбросанные по полу донесения жандармского корпуса.

Елена Сергеевна полулежала на растерзанных картах, тяжело и прерывисто дыша.

Ее нагая спина алела следами от крепких пальцев, растрепанные волосы разметались по бумаге, а в темных глазах стояла тихая, безмятежная, абсолютно рабская покорность. Она смотрела на Захара снизу вверх, словно на снизошедшее божество, целуя края манжет его сорочки, пока юноша не спеша застегивал пуговицы на сюртуке.

— Оденься, Леночка, — мягко произнес князь, проведя пальцем по ее влажной щеке. — Ты теперь выглядишь куда лучше, чем на парадных портретах. Но у нас мало времени.

Графиня послушно поднялась на дрожащих ногах, даже не пытаясь прикрыть наготу, и прижалась щекой к его груди:

— Что я должна сделать, мой князь? Прикажи… Я сделаю все.

На губах Захара заиграла холодная, победоносная улыбка. Сеть сплелась безупречно.

— Твой супруг завтра получит секретные списки новых армейских поставок из Тулы и Перми, — Захар небрежно коснулся сапогом мятого листа под ногами. — Ты будешь первой, кто увидит эти депеши. Каждое имя генерала, выразившего недовольство моими броневиками, каждая цифра казенных кредитов, каждая жалоба министров — все должно ложиться на мой стол через час после того, как окажется в этой комнате.

Князь чуть приподнял ее лицо за подбородок, заглянув в преданные, сияющие зрачки:

— Ты станешь моими ушами в Главном штабе, Лена. Ни одна тайна губернаторского дома не скроется от меня. Ты поняла?

— До единого слова, — преданно прошептала графиня, опускаясь перед ним на колени прямо на ворох разорванных штабных карт и запечатлевая долгий, смиренный поцелуй на носке его запыленного замшевого сапога. — Твоя раба. Твоя шпионка. До последнего вздоха.

Захар легко провел ладонью по ее шелковистым волосам, подхватил свою трость и направился к потайной двери.

Ветер с Финского залива нес над Сенатской площадью колючую ледяную крупу, оседающую на мокрой бронзе Медного всадника и гранитных парапетах набережной. Около двух пополудни массивные дубовые двери Сената то и дело распахивались, выпуская на широкую парадную лестницу чиновников в серых вицмундирах, стряпчих с кожаными портфелями и важных сановников, кутающихся в бобровые воротники.

Среди этой сытой, озабоченной бумажными тяжбами толпы фигура у чугунного фонаря внизу выглядела чужеродной и зловещей.

Человек стоял, вжавшись плечом в гранитную тумбу, и мелко, непрерывно дрожал. Из-под надвинутого на самый лоб помятого цилиндра пробивались сальные, всклокоченные пряди, на щеках чернела недельная щетина, а распахнутое офицерское пальто без погон висело на исхудавших плечах, словно на огородном пугале. От беглеца разило застарелым потом, болотной тиной и горьким, тошнотворным запахом «черной мандрагоры» — запретного зелья двинских староверов, притупляющего боль и раздувающего в жилах бешеную, звериную ярость.

Мстислав Натанович Ингрийский дошел до предела.

Три недели он пробирался из олонецких лесов, сменив каторжные подводы на товарные платформы, питаясь мерзлой репой и ненавистью. Мысль о том, что чахоточный недоумок Захарка отобрал у него всё — родовое имя, уральские заводы, благоволение двора и саму жизнь, — выжгла в черепе старшего брата последние остатки разума. В правом кармане пальто пальцы Мстислава до крови стискивали рукоять тяжелого семизарядного револьвера системы Лефоше. Вороненый барабан был испещрен тончайшими клиновидными рунами, наведенными беглым варшавским расстригой-чернокнижником, а в каморах покоились пули из серебряного сплава, вываренные в змеином яде: верная смерть для любого мага, разрывающая защитные контуры вместе с живой плотью.

Створки сенатских дверей вновь разошлись в стороны.

На верхнюю площадку лестницы ступил Захар Натанович. Княжич неторопливо застегивал пуговицу на темной офицерской шинели с серебряными свитскими шнурами. На шее юноши ровно поблескивал эмалевый крест Святого Георгия, в левой руке покачивалась неизменная трость из мореного дуба, а рядом с ним семенил сенатский обер-секретарь, подобострастно заглядывая в холеное лицо молодого баловня судьбы.

У Мстислава перехватило дыхание.

Пелена черного наркотического жара ударила в виски, заглушая шум ветра и стук копыт по мостовой. В глазах старшего брата Захар казался ослепительным, самодовольным чудовищем, чья спокойная улыбка требовала немедленного, кровавого возмездия.

— Вор! — сорванный, булькающий крик разорвал мерный гул площади.

Мстислав метнулся вверх по гранитным ступеням, расталкивая опешивших чиновников. Его пальто распахнулось, правая рука выдернула тяжелый револьвер, взводя курок с сухим, хищным лязгом.

— Иуда! Выродок чахоточный! — визжал бывший гвардеец, брызжа пеной на ступени. — Ты думал, сгноил меня на болотах?! Думал, все забыли законного наследника?! Сдохни, тварь!

Толпа на лестнице ахнула и бросилась врассыпную.

Пожилой сенатор кубарем скатился в сугроб, дамы у карет завизжали, роняя муфты, дежурный жандармский унтер у будки судорожно потянул из кобуры казенный револьвер, но было ясно, что стража не успеет. Мстислав уже стоял в пяти шагах от брата, поднимая вороненый ствол на уровень княжеского сердца. Рунические борозды на металле оружия налились мертвенно-синим, могильным светом, готовые пробить любую физическую броню.

Захар даже не остановился.

Он не выхватил шпагу, не поднял рук для защитного пасса и не изменился в лице. Единственное, что сделал княжич — это слегка приподнял подбородок и посмотрел прямо в расширенные, безумные зрачки нападавшего.

В этот миг янтарная радужка в глазах Захара Натановича беззвучно лопнула, обнажив первозданный, ненасытный провал абсолютной бездны.

Время для Мстислава перестало существовать.

Окружающий мир — пасмурное петербургское небо, золотой купол Исаакия, испуганные лица прохожих — рассыпался серым прахом за миллионную долю секунды. Наркотическое бешенство в венах старшего брата обратилось ледяным страхом, когда под его сапогами разверзся свод преисподней.

Он не просто увидел Ад — Захар с хирургической жестокостью швырнул оголенное сознание Мстислава в самый эпицентр инфернального казначейства, в те глубины, где плавились души клятвопреступников.

Мстиславу почудилось, будто его плоть сдирают железными гребнями сотни невидимых палачей, а кости превращаются в раскаленный шлак. Воздух вокруг стал жидким свинцом, прожигавшим легкие при каждой судорожной попытке вздохнуть. Миллиарды кричащих теней хлынули в его разум, вырывая память о детстве, о гвардейском полке, о балах и родовом гербе, перемалывая его крошечное человеческое «я» в бессмысленную, однородную пыль.

Перед ним высился исполинский трон из черного базальта, над которым кружились огненные вихри, и с этой чудовищной высоты на него смотрел тот самый мальчишка, которого он когда-то запирал в чулане и бил хлыстом ради забавы.

— Ты просил своего законного удела, братец? — пророкотал голос, от тяжести которого лопались барабанные перепонки. — Владей им. Всю вечность.

Пытка длилась тысячи субъективных лет, хотя на гранитных ступенях Сената не прошло и пары секунд.

Мстислав не успел даже нажать на спуск. Пальцы одеревенели, выпустив заговоренное оружие. Револьвер с