Князь Инферно в Петергофе - Malik Gray

уникальную квантово-магическую сигнатуру, неразрывно связанную с ритмом дыхания самого Захара. Сердечник оживал: внутри серебряных граней разгорался крошечный, но вечный рубиновый уголек, готовый расщеплять миллионы ведер воды на атомарное топливо, пока жив его создатель.

Но вместе с жизнью артефакт получал и абсолютный закон повиновения.

Захар запечатывал в сплав формулу тотальной монополии. Любая попытка чужого мага, британского артефактора или немецкого профессора вскрыть внешнюю оболочку, измерить плотность поля или скопировать руническую вязь мгновенно превращала октаэдр в детонирующий сгусток плазмы, испепеляющий лаборатории вместе с исследователями.

Никаких патентов. Никаких юридических контор и гербовых бумаг.

Власть дома Ингрийских над новой энергией держалась не на милости царя и не на статьях свода законов Российской империи. Она ковалась прямо здесь, в пылающем подземном горне, на уровне первородных физических законов вселенной.

Пока горит огонь Закарии — двигатели вращают винты корветов и колеса тягачей. Если погаснет его воля — вся индустриальная мощь империи в одно мгновение рассыплется бесполезным, остывшим железом.

Воздух в бункере раскалился добела.

Гранит под ногами демона начал оплывать мутным стеклом, но Захар не чувствовал усталости. Напротив: вливая тысячи джоулей инфернальной мощи в металл, он жадно впитывал эманации покоренной материи, ощущая, как его собственное магическое ядро наливается тяжелой, несокрушимой силой.

Спустя три часа буря улеглась.

Пламя втянулось обратно в ладони князя. Сияние померкло, сменившись ровным, мерным, багровым пульсированием.

На стеллажах ровными рядами, словно замершие солдаты бессмертной армии, светились пятьсот готовых сердечников. Каждый из них был способен давать ход бронепоезду целый год без единой дозаправки.

Захар медленно вернул человеческий облик.

Княжич провел рукой по мокрым от пота волосам, оправил черный шелковый подрясник и подошел к ближайшему стеллажу. Юноша взял в ладонь теплый, мерно вибрирующий октаэдр. Камень тихо замурлыкал под его пальцами, признавая своего единственного и абсолютного господина.

— Вот и готова основа для трона, — негромко произнес князь, и на его губах заиграла сытая, победоносная улыбка.

Смертный мир мог спорить о политике, двигать полки и плести заговоры в дворцовых коридорах. Но невидимый стальной ошейник уже был надет на шею великой державы. И поводок от этого ошейника лежал в крепкой, знающей цену власти руке архивариуса преисподней.

Захар Натанович спрятал сердечник в карман, повернулся к выходу и постучал в свинцовую дверь. Завтра наступал новый день, и этот день должен был принести империи прорыв сквозь гранитные скалы Кавказа.

Свинцовые воды Ладоги остались далеко позади, сменившись угрюмыми гранитными кряжами Северного Приладожья. Здесь, в глубоком карьере близ Сердоболя, откуда полвека возили монолиты для столичных соборов и набережных, даже мартовское солнце казалось чужим и холодным. Отвесные серые утесы вздымались на добрых тридцать саженей, обрываясь к каменному дну, где еще белели полосы слежавшегося, покрытого гранитной крошкой наста.

На деревянном помосте, наскоро сбитом из свежих сосновых плах прямо на краю карьера, ветер яростно трепал полог походного царского шатра.

Государь Александр Николаевич стоял у самого края перил, опершись обеими руками на суковатую трость карельской березы. На монархе была простая походная шинель николаевского сукна с генеральскими петлицами, поднятый бобровый воротник защищал шею от колючей поземки, а в прищуренных серых глазах застыло угрюмое недоверие. За спиной императора зябко переминалась внушительная свита: военный министр Дмитрий Алексеевич Милютин нервно протирал очки замшей, главный инспектор путей сообщения барон Дельвиг то и дело сверялся с логарифмической линейкой, а генерал-губернатор Суходольский откровенно зевал в кулак, прячась от сквозняка за широкой спиной великого князя Михаила Николаевича.

— И ради этого ты вытащил меня из Зимнего в такую глухомань, Захар Натанович? — глухо, сквозь зубы бросил государь, глядя вниз, на дно карьера. — В Петербурге германский посол третью аудиенцию вымаливает, в Сенате после твоих фокусов половина департаментов без начальников сидит, а мы стоим на ветру и смотрим на мерзлую щебенку.

Захар, стоявший по правую руку от монарха в легком расстегнутом сюртуке флигель-адъютанта, лишь мягко, почти неуловимо улыбнулся:

— Государь, судьба империй решается не за чайным столом с послами. Если бы Петр Алексеевич слушал своих бояр, на берегах Невы до сих пор шумел бы камыш. Взгляните на эту скалу, ваше величество. Пять сотен футов монолитного валаамского гранита, древнейшего и крепчайшего на европейском континенте. Обычная артель взрывников с пороховыми бурами ковыряла бы здесь штольню в пятьдесят саженей добрых полтора года, похоронив треть рабочих под обвалами. Мы пройдем ее насквозь за то время, пока ваш камердинер накрывает к полуденному чаю.

Барон Дельвиг за спиной царя не выдержал и сухо, желчно кашлянул:

— Полноте сказки сказывать, князь! Законы механики и сопротивления материалов еще никому обмануть не удавалось. Проходка Дарьяльского ущелья требует колоссального механического бурения, непрерывной откатки породы и дубовых крепей через каждые два аршина, иначе свод попросту раздавит рабочих! Никакая паровая машина не выдаст потребной мощности на высоте двух тысяч саженей над уровнем моря, там и пару-то взяться неоткуда!

— Паром пусть на фабриках ситец красят, господин инспектор, — Захар не удостоил инженера даже взглядом, повернувшись к краю помоста и подняв затянутую в черную перчатку руку. — Прохор, снимай чехлы. Карл Федорович, контур на боевой взвод!

Внизу, на дне гранитной чаши, закопотались люди.

Брезентовые полотнища слетели с грохотом парусов, подхваченных шквалом, и перед взором царской свиты предстало чудовище, рядом с которым даже недавний «Ермак» показался бы легкой прогулочной коляской.

На восьмиосном гусеничном шасси, собранном из литых броневых траков, покоилась циклопическая стальная платформа. Позади высился уже знакомый граненый корпус водородного энергоблока, только увеличенный вчетверо: три мощных турбокомпрессора тихо свистели, вытягивая воздух сквозь жалюзи радиаторов. А спереди, на тяжелой гидравлической турели толщиной в дубовый ствол, покоился сам проходческий снаряд.

Это не было сверлом в привычном понимании. Никаких зубьев, чугунных коронок или алмазных резцов. Агрегат венчало массивное коническое жерло из закаленной метеоритной бронзы, оплетенное спиралями толстых медных шин и охлаждаемое кольцевыми трубками с жидким аргоном. В центре жерла, глубоко в коническом раструбе, тускло мерцала игла из чистейшего горного хрусталя, окруженная шестью фокусирующими линзами цейсовской шлифовки.

Орудие походило на циклопическую осадную мортиру, нацеленную прямо в гранитное подножие утеса.

Карл Федорович фон Дризен, облаченный в кожаный огнеупорный балахон и круглые шоферские очки с темными стеклами, взбежал на железную площадку управления. Пальцы инженера взлетели над медными тумблерами, послышался сухой треск замыкаемых контактов, и из глубины шасси донесся низкий, утробный рокот.

Это не было шумом мотора — вибрировала сама скальная порода под ногами. «Сердце Контракта» внутри машины отозвалось на ментальный зов своего создателя: рубиновый светлячок в недрах реактора полыхнул ослепительным плазменным жаром, нагнетая в конденсаторы чудовищное давление