Князь Инферно в Петергофе - Malik Gray

Царь долго смотрел на черные строчки указа.

Затем Александр Николаевич решительно отстранил Милютина, взял из пальцев Платона золотое перо и, не колеблясь более ни секунды, размашисто начертал внизу листа твердым почерком:

«Быть по сему. АЛЕКСАНДР».

Тяжелая государственная печать с двуглавым орлом легла на влажный сургуч с глухим, окончательным стуком.

Аудитор ловко подхватил драгоценный документ, осыпал чернила кварцевым песком и упрятал бумагу в недра своего портфеля, бросив на князя взгляд, в котором горело торжество безжалостной финансовой акулы. Величайшая ресурсная кладовая грядущего века только что была вырвана из рук дряхлой бюрократии и легла к ногам адского казначея.

— Готовь технику, Захар, — император тяжело опустил руку в перчатке на плечо юноши, заглянув в его янтарные зрачки с мрачной, затаенной решимостью. — Первый поезд через Кавказ должен пройти к следующей осени. Если ты сделаешь это… клянусь памятью батюшки, я отдам тебе концессию на Транссибирскую магистраль от Урала до самого Тихого океана. Соедини мне империю сталью, князь.

— Она будет соединена, государь, — ответил Захар, склоняя голову. — Сталью, плазмой и волей, не знающей преград.

Когда царский кортеж тронулся в обратный путь к станции, оглашая карельские леса гудками локомотивов, Захар Натанович остался стоять на краю карьера.

Внизу рабочие уже крепили цепи к плазменному буру, готовя монстра к погрузке на железнодорожные платформы для броска на юг. Ветер трепал полы офицерского сюртука князя, а на его губах играла тонкая, победоносная улыбка.

Кавказ был взят без единого выстрела. Бакинская нефть — кровь будущих моторов — принадлежала ему. Континентальная шахматная доска стремительно очищалась от лишних фигур.

Оставался лишь один незакрытый счет в блестящих гостиных Зимнего дворца. Та, чья гордая царская кровь требовала окончательного, сладкого и беспощадного покорения перед тем, как рев стальных машин окончательно сотрет старый мир в пыль.

Глава 30

Колокольный перезвон собора Петропавловской крепости глухо отсчитал два пополуночи. Звук, раскатившись над темной, покрытой битым мартовским льдом Невой, завяз в тяжелых портьерах личных покоев великой княжны Марии Александровны.

Во дворце стояла та особенная, призрачная тишина, какая бывает лишь в жилищах самодержцев: тишина, в которой каждый скрип паркетины кажется доносом, а сквозняк из вентиляционной отдушины — чьим-то затаенным вздохом.

Мария не спала.

Сбросив шелковое стеганое одеяло, царская дочь мерила шагами спальню, не чувствуя холода натертого воском наборного дерева под босыми ступнями. На ней была лишь тонкая батистовая сорочка с брюссельскими кружевами на ключицах, не способная унять внутренний пожар. В груди саднило, словно туда плеснули кипящей смолы.

С той самой минуты, как на балу в Аничковом Захар Натанович разжал пальцы на ее талии, мир вокруг выцвел до серой пыли. Привычный придворный уклад казался теперь невыносимой тюрьмой: надушенные французские принцы с их постными улыбками вызывали тошноту, нравоучения классных дам Смольного института звучали как погребальный вой, а батюшкин тяжелый, подозрительный взгляд давил к земле свинцовой плитой.

Она жаждала яда. Того самого первозданного, черного огня, что жег ее кожу сквозь тонкую перчатку юного князя.

Внезапно стекла в двойных рамах, выходивших на Дворцовую набережную, мелко и тревожно задрожали.

Это не было похоже на шум ветра или далекий орудийный салют. До слуха царевны донесся утробный, низкий рокот, вибрировавший на частоте самой земли — словно в гранитной утробе набережной ворочался исполинский зверь.

Мария замерла, прижав ладонь к бешено заколотившемуся сердцу. На подоконник упал короткий, ядовито-белый отблеск электрических фар.

Он пришел. Без приглашения, без страха перед лейб-гвардейскими караулами и царским гневом.

Оцепенение слетело с нее в единый миг. Действуя вслепую, подчиняясь слепому зову, великая княжна сорвала со спинки кресла шерстяное дорожное платье темного сукна, наспех застегнула десяток крючков на груди, дрожащими пальцами натянула узкие сапожки на меху и укутала плечи тяжелым собольим палантином, набросив капюшон на самые глаза.

Дворцовая стража не ждала побега царской дочери.

Обойти сонных фрейлин и дежурного камердинера оказалось до смешного легко: Мария с детства знала тайный ход за гобеленом петровской работы, выводивший в полутемную галерею малого Эрмитажа к Салтыковскому подъезду. Швейцар у боковой калитки — старый николаевский ветеран с Георгиевской медалью — онемел, увидав пред собой венценосную беглянку, но тяжелый золотой червонец, сунутый в его заскорузлую ладонь, и ледяной шепот: «Молчи, ради Христа, коли жизнь дорога» — сделали свое дело. Кованый засов отошел без единого звука.

Морозный ночной воздух ударил в лицо, смывая духоту дворцовых анфилад.

У самого гранитного спуска к черной воде, прижавшись низким силуэтом к парапету, замерла «Барракуда». Вороненая сталь кузова-фастбэка лоснилась в свете редких газовых рожков, словно мокрая шкура косатки. Машина не глушила двигатель: четырехрядный блок ровно урчал на холостых оборотах, выплевывая из медных труб под днищем две прозрачные, шипящие струи пара.

Захар стоял, небрежно привалившись бедром к крылу, засунув руки в карманы графитового редингота. Трость из мореного дуба висела на сгибе локтя. На князе не было даже картуза: смоляные кудри трепал балтийский ветер, а в янтарных глазах плясала знакомая бесовская усмешка.

— Вы заставили меня ждать целых семь минут, ваше высочество, — негромко произнес он, не шелохнувшись при ее приближении. — Для побега из Зимнего дворца это непростительная медлительность. Батюшка мог бы успеть поднять Преображенский полк по тревоге.

— Вы безумец, Ингрийский, — выдохнула Мария, останавливаясь в двух шагах и тщетно пытаясь унять дрожь в коленях. — Если нас заметят жандармы… если государь узнает…

— Государь сейчас сладко спит, видя сны о бакинских концессиях, — Захар шагнул вперед, сокращая разделявшее их расстояние, и его горячая ладонь властно легла на ее талию прямо поверх соболей. Пальцы юноши чуть сжались, и царевна слабо ахнула, чувствуя, как сквозь шерсть и мех ее прошивает знакомый, нестерпимый ток. — А жандармы… Жандармы этой ночью предпочитают греть носы в кабаках на Сенной. Хватит трусить, Машенька. Вы ведь пришли сюда не ради нравоучений. Садитесь.

Он распахнул перед ней тяжелую низкую дверь.

В нос ударил густой, терпкий запах свежего казанского сафьяна цвета запекшейся крови, машинного масла и горячего металла. Великая княжна заколебалась лишь на долю секунды, но насмешливый взгляд янтарных зрачков подтолкнул ее в спину сильнее любого приказа. Подобрав подол платья, она скользнула в низкое, глубокое кресло, мгновенно утонув в объятиях алой кожи.

Захар захлопнул дверь с глухим, плотным щелчком герметичного замка, обошел машину и легко скользнул за руль.

— Держитесь крепче за поручень, Ваше Высочество. Этот зверь не обучен церемониальным поклонам.

Тумблер на щитке щелкнул. Захар выжал тяжелое сцепление и вбил