Князь Инферно в Петергофе - Malik Gray

Он двигался внутри нее без жалости: тяжело, мерно, до самого основания, вбивая каждый толчок так, что амортизаторы машины тихо поскрипывали в такт их бешеным движениям. Захар доминировал безраздельно, фиксируя ее бедра своими железными ладонями, заставляя великую княжну метаться под ним, всхлипывать, бессвязно молить о пощаде и тут же жадно, исступленно подаваться навстречу каждому удару.

Ее царская кровь сдалась.

Все поколения венценосных предков, все короны и скипетры сгорели в этом замкнутом кожаном чреве «Барракуды». Она была больше не Романовой — она была самкой, покоренной древним хищником, захлебывающейся в собственном вожделении.

— Чья ты? — прорычал Захар, перехватив ее за горло, прижимая затылком к подголовнику и заглядывая в затуманенные, безумные глаза. — Отвечай, Мария!

— Твоя… — задыхаясь под его пальцами, простонала царевна, выгибаясь навстречу его бедрам, теряя последние крохи рассудка. — Твоя, господи… Твоя до смерти… Делай со мной всё… Сожги меня!..

В этот миг князь выпустил свою истинную силу.

Наклонившись к ее обнаженной груди, прямо над бьющимся сердцем, Захар коснулся ее нежной, взмокшей от пота кожи губами. Но вместо поцелуя из его рта вырвался крошечный, ослепительно-золотой язычок первородного пламени Инферно.

Мария забилась в его руках от нестерпимого, пронзительного жара, пробившего плоть до самых костей.

На левой стороне ее груди, чуть выше соска, прямо на мраморной белизне проступил тончайший, обугленный золотом след — октаэдр, оплетенный рунической вязью абсолютного подчинения. Ментальная печать вплавилась в саму структуру ее души, соединив нервную систему великой княжны с волей Закарии неразрывной цепью.

Она не просто отдала ему тело — она добровольно вручила ему свою судьбу, мысли и кровь.

Кульминация разорвала ее сознание ослепительной белой вспышкой.

Мария Александровна закричала, впившись зубами в лацкан его редингота, содрогаясь в чудовищном, непрекращающемся оргазме, пока Захар изливался в ее лоно тяжелой, раскаленной лавой, запечатывая ритуал на веки вечные.

Первые серые полосы рассвета несмело пробивались сквозь тучи над заливом, окрашивая воду в цвет тусклого олова.

В салоне «Барракуды» пахло мускусом, остывающим потом, солью и терпким табачным дымом.

Захар сидел за рулем, приоткрыв боковое стекло и не спеша затягиваясь крепкой пахитоской. Пепел срывался на мокрую гальку под колесами. На юноше уже сидел безупречно застегнутый сюртук, волосы были уложены, а в глазах снова застыло ледяное, расчетливое спокойствие владыки.

Рядом, полулежа на пассажирском сиденье, поправляла разорванный ворот платья великая княжна.

Но это была уже не та напуганная девочка, что сбегала через Салтыковский подъезд.

Лицо Марии изменилось. Исчезла детская припухлость губ, ушла нервная светская спесь. Кожа царевны казалась фарфорово-прозрачной, а в глубине ее васильковых глаз теперь горели опасные, золотистые искорки чужой, темной мудрости. Под тонким сукном платья, прямо у сердца, глухо пульсировал золотой рубец печати, даруя ей незнакомое прежде ощущение колоссальной, хищной силы.

Она не испытывала стыда. Лишь абсолютную, холодную ясность цели.

— Батюшка сегодня собирает Тайный совет в полдень, — произнесла она ровным, чеканным голосом, глядя на свое отражение в зеркале заднего вида и закалывая золотые пряди уцелевшей шпилькой. — Шувалов будет настаивать на тайном надзоре за твоими заводами. Генерал Кологривов накануне прислал донос, где утверждает, что твои казаки не пускают казенных ревизоров в четвертый цех.

Захар чуть повернул голову, выпустив струю сизого дыма:

— И каково же будет мнение моей царственной фрейлины?

Мария Александровна медленно повернулась к нему.

На ее искусанных, припухших губах расцвела улыбка — тонкая, жестокая, достойная истинной императрицы грядущей эпохи:

— Шувалов получит выволочку за излишнее рвение. Я лично положу на стол отцу перехваченную депешу о его связях с венскими банкирами. А Кологривова… Кологривова пора отправить командовать гарнизоном в Оренбургские степи. Там как раз не хватает знатоков кавалерийских уставов.

Она протянула тонкую, холеную руку, положив пальцы на ладонь Захара, сжимавшую рычаг коробки, и заглянула ему в глаза с бесстрашной, слепой преданностью высшего хищника:

— Я стану твоим голосом у трона, Захар. Ни одно решение государя не будет принято без нашего ведома. Ты дашь мне власть переломать этот старый, гнилой двор, а я принесу тебе корону этой империи на золотом блюде.

Захар Натанович сыто прищурился.

Рука князя в перчатке легко скользнула по ее щеке, очертив линию подбородка. Сеть замкнулась. Самая недосягаемая крепость Петербурга пала без единого выстрела, распахнув свои тайные ворота перед тьмой Инферно.

— Пора возвращаться, Маша, — бросил князь, бросая окурок за борт и поворачивая ключ зажигания. — В шесть утра караул Преображенцев сменяется у Зимнего. Нам еще нужно успеть явить свету твою безупречную, непорочную августейшую добродетель.

Мотор «Барракуды» отозвался победоносным басовым рокотом.

Парадный особняк Ингрийских на Английской набережной за последние месяцы забыл запах застарелой лекарственной пыли, мышьяка и сырости, в которых четверть века угасал старый князь Натан.

Теперь дворец жил на широкую ногу, ослепляя столичную тьму сотнями электрических ламп Эдисона в хрустальных плафонах, питаемых от бесшумной водородной динамо-машины в цоколе. Гранитные парапеты набережной сверкали свежей полировкой, чугунные ворота с обновленным родовым гербом распахнулись настежь, а вереница лакированных карет, закрытых купе и рычащих заказных ландо тянулась до самого Николаевского моста.

В Белом колонном зале яблоку негде было упасть.

Здесь кружился в едином угаре весь цвет петербургского бомонда. Старые сенаторы, еще недавно грозившие консорциуму судебными карами, теперь подобострастно толпились у мраморных буфетов, выпрашивая у чиновников казенной палаты хотя бы пару сотен облигаций Сестрорецкого арсенала. Вице-адмирал Николай Карлович Краббе, потягивая крымское игристое, зычным басом расписывал прусскому военному агенту прелести беспорочной службы на судах с турбинами «Левиафан». Чуть поодаль главный интендант Аполлон Аристархович Черевин с умилением совал в карман золотой портсигар, полученный за досрочную приемку новой партии армейских тягачей, и клялся в вечной дружбе дому Ингрийских перед ошалевшими купцами первой гильдии.

А над этим блестящим муравейником, на широком полукруглом балконе второго яруса, стоял тот, чья невидимая рука сжимала горло всей этой праздной толпы.

Захар Натанович облокотился на беломраморные перила, лениво покачивая в пальцах тяжелый хрустальный стакан.

Вместо приевшегося придворного шампанского в бокале золотился чистый заокеанский бурбон десятилетней выдержки — крепкий, дымный, с терпкой нотой обожженного дуба, доставленный по тайному заказу прямиком из Нового Орлеана. На молодом князе сидел строгий фрак полуночно-синего сукна работы старого Штерна, без лишних побрякушек, если не считать белого эмалевого креста Святого Георгия и золотой цепочки брегета в жилетном кармане.

Взгляд янтарных глаз юноши скользил по кружащимся парам с ленивым удовольствием гурмана, закончившего сервировку грандиозного обеда.

Все фигуры на доске стояли строго по назначенным клеткам. Империя прочно