Князь Инферно в Петергофе - Malik Gray

Старший брат рухнул на колени прямо в грязную талую кашицу.

Его лицо было серым, без единой кровинки, рот бессмысленно распахнулся, а с нижней губы на разорванный воротник стекала длинная нить густой слюны. Глаза Мстислава остекленели, превратившись в два мутных бельма, не выражавших ничего, кроме абсолютного, неизбывного ужаса. Он мелко трясся, скреб скрюченными ногтями по камню и тихо, монотонно скулил, словно раздавленная телегой собака. Рассудок капитана лейб-гвардии выгорел дотла, оставив лишь пустую биологическую оболочку.

Захар небрежно коснулся кончиком трости рукояти брошенного револьвера, брезгливо столкнув опасную игрушку в водосточный желоб, и подошел к стоявшему на четвереньках безумцу.

К этому моменту на ступени уже взбегали жандармы с обнаженными шашками и бледный поручик караульной роты.

— Ваше сиятельство! Вы не ранены?! — задыхаясь, крикнул офицер, готовый всадить клинок в неподвижное тело нападавшего.

— Полноте, поручик, спрячьте железо, — мягко, с легкой печалью в голосе остановил его Захар, доставая батистовый платок и промокая каплю сырости на лацкане. Взгляд князя, обращенный на копошащегося в грязи брата, был полон искреннего, благородного сострадания. — Неужто вы не узнаете? Это же мой несчастный старший брат, Мстислав Натанович.

Чиновники и дамы, робко возвращавшиеся на лестницу, потрясенно зашептались:

— Ингрийский?.. Старший? Тот самый дуэлянт?

— Боже правый, в каком он виде… Чистый каторжник!

— С ума сошел, точно говорю! Взгляните на глаза, слюни пускает, на людей бросается!

Захар тяжело вздохнул, обращаясь к подоспевшему приставу:

— Суровый климат северных губерний окончательно повредил бедняге рассудок. Батюшка предупреждал меня, что приступы черной меланхолии переросли у него в буйное помешательство. Он сбежал из имения, возомнил себя богом войны и явился сюда сводить счеты с призраками. Какое прискорбное, невыносимое горе для нашей семьи.

Пристав с опаской тронул Мстислава за плечо.

Бывший гвардеец даже не дернулся: он лишь прижал пальцы к вискам и завыл на одной ноте, пытаясь спрятать голову под ступеньку от невидимого огня, который все еще жег его сознание изнутри.

— Действительно, невменяем-с, ваше сиятельство, — сочувственно покачал головой полицейский чин, поднимая с земли пустую склянку из-под мандрагоры. — Зельем одурманен до белой горячки. Счастье ваше, что рука у безумца дрогнула, а то ведь беды не миновать.

— Отправьте его в больницу Всех Скорбящих на Петергофской дороге, — Захар извлек из кармана кошелек из крокодиловой кожи и отсчитал приставу пачку крупных кредитных билетов. — Распорядитесь о лучшей отдельной палате. Никаких посетителей, никакого шума. Пусть лейб-медики сделают все возможное, хотя надежды, признаться, мало. Оплату содержания консорциум Ингрийских берет на себя вплоть до скорбного конца.

— Будет исполнено в лучшем виде, князь. Душевный вы человек, право слово, святая душа, — пристав подобострастно поклонился, принимая деньги, и свистнул городовым.

Двое дюжих жандармов подхватили обмякшее, пускающее пузыри тело Мстислава под мышки и поволокли вниз к крытой арестантской карете.

Бывший наследник древнего рода не сопротивлялся. Его ноги волочились по снежной жиже, оставляя две неровные полосы, а из перекошенного рта вылетали обрывки детских считалок и молитв на латыни. Он больше никогда не вспомнит, кто он такой. Он больше никогда не выйдет за решетчатые ворота скорбного дома.

Захар Натанович поправил на шее Георгиевский крест, бросил мимолетный взгляд на захлопнувшуюся дверь черного фургона и слегка улыбнулся одними уголками губ.

Последний узел старой жизни был развязан.

Глава 29

Сосновый бор под Сестрорецком, ещё недавно глухой и дремучий, за какие-то полтора месяца преобразился до неузнаваемости.

Там, где прежде вились лишь браконьерские тропы да хлюпали торфяные забереги Финского залива, теперь высилась исполинская цитадель нового века. «Ингрийские арсеналы» напоминали не столько фабрику, сколько неприступную тевтонскую крепость, одетую в красный путиловский кирпич, гранит и чугун.

По всему периметру заводской территории тянулась трехсаженная стена с угловыми дозорными башенками, поверху которой змеились витки колючей проволоки — новшества, доселе в России невиданного. На вышках тускло поблескивали тяжелые стволы скорострельных пулеметов, а вдоль широкого рва, наполненного балтийской водой, мерным шагом двигались конные разъезды донских казаков в черных папахах с нарезными карабинами за спиной. Ни один бродяга, ни один немецкий агент или столичный репортер не имел шанса подобраться к внутренним дворам ближе пушечного выстрела.

К полудню к главным воротам, увенчанным чугунным барельефом с шестерней и двуглавым орлом, подкатил целый кортеж закрытых карет и лакированных ландо.

Светский Петербург пожаловал на торжественное освящение и смотр передового предприятия.

Из первой коляски, тяжело опираясь на руку адъютанта, выбрался генерал-губернатор Валериен Платонович Суходольский, увешанный звездами до самого пояса. Следом, звеня шпорами и шумно растирая озябшие уши, ступил на чищеный дощатый настил великий князь Михаил Николаевич Романов, генерал-фельдцейхмейстер и августейший покровитель артиллерии. За ними подтягивались остальные: товарищи министров, генералы Главного артиллерийского управления, ошалевшие от строгой охраны купцы первой гильдии и стайка великосветских дам, укутанных в горностаевые ротонды.

Встречал высоких гостей сам хозяин цитадели.

Захар Натанович стоял на ступенях заводоуправления в черном офицерском сюртуке без эполет, с Георгиевским крестом на шее и безукоризненно накрахмаленным воротником. Рядом замер Платон Савельевич фон Ольденборг, лощеный и строгий, с золотыми часами в жилетном кармане, а чуть позади переминался с ноги на ногу Карл Федорович фон Дризен, судорожно проверявший белизну своих парадных перчаток.

— Добро пожаловать в кузницу будущих побед империи, господа, — княжич отвесил легкий, безупречный поклон, окинув прибывших насмешливым янтарным взглядом. — Оставьте ваши калоши и тревоги у порога. Здесь начинается земля, где правит не чиновничья лень, а чистый математический расчет.

Михаил Николаевич громко крякнул, оглядывая циклопические трубы котельных, из которых, вопреки обыкновению, не валило ни грамма черного дыма:

— Ну и замах у тебя, братец Захар! Ей-богу, словно в Кронштадте крепость срыли и сюда перенесли! А где же копоть? Где угольные кучи? Почему в воздухе лавандой пахнет, а не гарью?

— Уголь — топливо вчерашнего дня, ваше императорское высочество, — улыбнулся Захар, делая приглашающий жест. — Наш пар рождается из воды и чистого эфира. Прошу внутрь, господа. Приготовьтесь забыть все, чему вас учили на казенных мануфактурах.

Тяжелые бронированные двери Главного сборочного корпуса распахнулись, и гости разом замерли на пороге, ошеломленные открывшейся картиной.

Под сводами колоссального цеха, перекрытого ажурными стальными фермами с остекленной крышей в версту длиной, царил порядок, более похожий на монастырский устав или богослужение.

Здесь не было привычной для русских заводов вечной грязи, пьяных мастеровых в засаленных рубахах, валяющихся обрезков железа и матерной ругани. Пол был выложен гладкой торцовой шашкой, политой мастикой. Вдоль всего пространства тянулись параллельные линии — бесконечные движущиеся ленты из толстых стальных