Просто вернуться.... - ValmirWolfgard

Игнатьев положил руки на края трибуны и обвел собравшихся тяжелым, властным взглядом оперативника, смотрящего на проваливших явку дилетантов.

— Господа делегаты, — звучный, спокойный голос русского дипломата разнесся под высокими сводами старинного дворца, усиленный акустикой зала. — Российская делегация имеет честь официально уведомить высокое собрание о том, что дальнейшее обсуждение финансовых претензий, ультиматумов и концессий лишено всякого смысла.

В зале возникло легкое движение, пробежал недоуменный шепоток. Ллойд Джордж вынул сигару изо рта, нахмурив седые брови.

— Вчера ночью, в соседнем городе Рапалло, между Российской Империей и Веймарской Республикой был подписан всеобъемлющий двусторонний договор, — чеканя каждое слово, произнес Игнатьев.

В зале Сан-Джорджо повисла звенящая, гробовая, почти неестественная тишина. Слышно было, как за окном кричат чайки. Дипломаты Антанты замерли, не веря своим ушам.

— Мы полностью и навсегда аннулировали все взаимные претензии и репарации, — продолжал Игнатьев, внутренне наслаждаясь производимым эффектом разорвавшейся бомбы. — Мы установили режим полного дипломатического и экономического благоприятствования. Отныне Российская Империя и Германия возвращаются на мировую арену как равноправные, суверенные и стратегические партнеры, абсолютно не нуждающиеся в посредниках, опекунах или кредиторах. Копия Рапалльского договора в эту самую минуту ложится на ваши столы.

Граф слегка поклонился притихшему залу.

— Честь имею, господа.

Игнатьев сошел с трибуны, жестом дал команду своей делегации и, не оборачиваясь, направился к выходу. Русские дипломаты покинули зал Сан-Джорджо под ошеломленные, перекошенные от гнева, растерянности и внезапного страха взгляды французской и британской элиты.

Где-то в глубине зала раздался звон — это британский премьер Ллойд Джордж побагровел от бессильной ярости, выронив из рук монокль, который со звоном разбился о мраморный пол. Француз Барту сидел бледный как полотно, понимая, что когда Жорж Клемансо в Париже получит эту шифровку, он впадет в припадок неконтролируемой ярости.

Версальская система, дала гигантскую, непоправимую трещину. Два главных изгоя Европы, которых Антанта надменно пыталась задушить, ограбить и унизить поодиночке, внезапно встали спина к спине. Объединив неисчерпаемые русские ресурсы с германским инженерным гением, они в одну ночь образовали колоссальный геополитический блок, простирающийся от берегов Рейна до самого Тихого океана.

Изоляция обновленной Российской Империи была прорвана блестяще, цинично, без единого выстрела и навсегда. Начиналась новая, пугающая для Запада эпоха.

Глава 75

глава 75. Письма из Копенгагена

Июнь 1922 года. Курско-Харьково-Севастопольская железная дорога.

Тяжелый, ритмичный перестук колес убаюкивал, отдаваясь легкой вибрацией в хрустальных подвесках бра. Бронированный литерный поезд Императора Всероссийского, сверкая на летнем солнце черным лаком и золотыми гербами, на огромной скорости рассекал бескрайние просторы Империи, устремляясь на юг, к теплому морю. За широкими окнами салон-вагона густые среднерусские леса и березовые рощи постепенно сменялись безбрежным океаном цветущей ковыльной степи.

Внутри вагона, отделанного красным деревом и тисненым сафьяном, царила безмятежная, уютная тишина, нарушаемая лишь гулом могучего паровоза да звоном чайных ложечек.

Николай сидел в глубоком кресле, небрежно расстегнув воротник светлой дорожной рубашки. Впервые за много лет он уезжал из столицы с абсолютно легким сердцем. Петроград, правительство и бразды правления остались в надежных, стальных руках. Цесаревна Ольга и князь Михаил Воронов остались в Зимнем дворце. Император намеренно оставил их одних на хозяйстве, поручив дочери контроль над Думой и премьером Кривошеиным, а зятю — надзор за штабами и гвардией. Николай знал: этот тандем не дрогнет и не допустит ни малейшей слабины.

Напротив Царя, укрыв ноги легким пледом, полулежала на диване Александра Федоровна. Она смотрела в окно на проносящиеся мимо полустанки, где выстраивались во фрунт жандармы и путейцы, и на ее лице играла умиротворенная улыбка.

На небольшом столике между ними лежал пухлый конверт со штемпелями датской королевской почты и сургучными печатями, доставленный дипкурьером на последней остановке в Харькове.

Николай взял несколько исписанных убористым, угловатым почерком листов бумаги и, поправив пенсне, взглянул на жену.

— Аликс, ты не спишь? Послушай, что пишет maman.

Вдовствующая Императрица Мария Федоровна, вместе со своим младшим сыном, Великим Князем Михаилом, и дочерью Ольгой Александровной, отбыла с официальным визитом на свою историческую родину, в Данию, еще перед Рождеством. Предполагалось, что они пробудут там пару месяцев, но визит затянулся до самого лета. В Копенгагене, в тиши дворца Видёре, вдали от лязга русских танковых заводов и петроградских ветров, старая Императрица, казалось, обрела покой, но ее письма говорили об обратном.

Царь прокашлялся и начал читать вслух, с легкой ироничной интонацией передавая саркастичный тон матери:

'Мой дорогой Ники! Чем дольше я нахожусь здесь, в милом, кукольном Копенгагене, тем больше мне кажется, что вся Европа погрузилась в какой-то летаргический, сладкий сон, из которого не желает просыпаться.

Вчера племянник Кристиан давал большой прием в Амалиенборге. Вокруг меня кружились дипломаты, принцы крови и лорды. Они бесконечно пьют чай, обсуждают фасоны шляпок, скачки в Аскоте и сетуют на то, что прислуга стала требовать слишком много выходных. Они живут так, словно Великой войны никогда не было! Словно старый мир не рухнул в одночасье. Я смотрела на них и думала: Господи, какие же они слепые дети…'

Николай прервал чтение и усмехнулся, бросив взгляд на Александру Федоровну. Царица понимающе кивнула.

— Они действительно не понимают, над какой пропастью мы висели, — тихо произнесла она.

Николай вернулся к письму:

'…Твой брат Михаил, к счастью, не скучает. Он нашел здесь общество местных автомобилистов, пропадает в гаражах и, кажется, скупил половину британских запчастей для своих машин. Он счастлив, что ему не нужно носить генеральский мундир каждый день и присутствовать на заседаниях Сената. Ольга тоже расцвела. Она много рисует, гуляет по набережным и наслаждается тем, что ее никто не узнает на улицах. За них я спокойна.

Но я, Ники… я скучаю. Да, здесь тихо и безопасно. Здесь не стреляют на улицах и не пахнет гарью. Но здесь не пахнет и жизнью. Вчера британский посол имел неосторожность в моем присутствии снисходительно отозваться о твоем новом договоре с немцами. Я ответила ему так резко, что бедняга чуть не подавился хересом. Я сказала ему: «Мой сын удержал Империю от падения в бездну, пока ваши министры произносили речи в парламенте. Россия теперь говорит с миром на языке силы, а вы продолжаете говорить на языке интриг».'

Царь отложил письмо на столик и снял пенсне. В его глазах светилась глубокая, искренняя нежность к матери.

— Maman не меняется, — с улыбкой сказал Николай.