Просто вернуться.... - ValmirWolfgard

Кони, живая легенда русской юриспруденции, человек кристальной честности, помнивший еще реформы Александра Второго, опирался на трость. Он был привлечен Царем для невероятной задачи — облечь стальную диктатуру в безупречную, изящную юридическую форму.

— Ваше Императорское Величество, — старческим, глуховатым, но по-прежнему твердым голосом произнес Кони, указывая дрожащей рукой в лайковой перчатке на документ. — «Акт о Государственном Устроении Российской Империи» полностью готов к подписанию. Текст выверен до последней запятой. Все правовые коллизии устранены. Но, как юрист старой школы, отдавший жизнь служению Закону, я обязан спросить вас перед лицом Истории… Вы до конца отдаете себе отчет, Государь, что этим росчерком пера вы навсегда, безвозвратно заканчиваете эпоху самодержавия в России? Того самого самодержавия, ради сохранения которого вы три года назад залили страну кровью?

Николай медленно повернулся от окна. На его лице не было ни тени сомнения или сожаления. Там играла легкая, почти снисходительная усмешка человека, который видит политическую доску на сто ходов дальше своих современников и не нуждается в их одобрении.

— Я заканчиваю эпоху безответственности, Анатолий Федорович, — спокойно и веско ответил Царь, подходя к столу. Острый взгляд его серых глаз остановился на красном переплете. — Самодержавие в том архаичном виде, в каком оно досталось мне от отца и деда, было механизмом, пригодным для управления патриархальной крестьянской страной восемнадцатого века. Но в индустриальном двадцатом веке оно превратилось в ловушку. Один человек, будь он хоть семи пядей во лбу, не может и физически не должен контролировать цены на кровельные гвозди в Рязани, сетку железнодорожных тарифов в Сибири, пошлины на импортный каучук и зарплаты учителей в земских школах. Это парализует верховную власть. Вся ненависть за каждую прорванную трубу и неурожай обращалась на Корону.

Николай положил узкую, сильную ладонь на прохладную кожу переплета, словно приручая дикого зверя.

— Конституция, вырванная толпой снизу под угрозой бунта — это смертный приговор государству. Мы все прекрасно видели это в феврале семнадцатого года, когда уличные крикуны разорвали страну на части за считанные месяцы. Но Конституция, дарованная сверху, с позиции абсолютной, неоспоримой, пугающей силы — это броня. Я не делюсь властью от слабости, господа. Я сбрасываю с себя хозяйственную рутину, чтобы сохранить за Престолом главное. Я создаю систему, при которой парламент будет принимать на себя весь удар народного недовольства налогами и ценами, а Царь останется недосягаемым, сакральным арбитром.

Царь открыл первую страницу, где плотная бумага с водяными знаками ждала его подписи, и взял из малахитового прибора тяжелую перьевую ручку с золотым пером.

— Согласно этому Акту, Россия становится дуалистической монархией по английскому образцу, но с нашей, крайне жесткой русской спецификой, — чеканя каждое слово, произнес Николай, и перо с легким скрежетом заскользило по бумаге, выводя размашистую подпись. — Я отдаю Парламенту и Правительству господина Кривошеина всю экономику, налоги, инфраструктуру, промышленность и гражданское право. Пусть промышленники, аграрии и профсоюзы до хрипоты бьются в Таврическом дворце над формированием бюджета. Это их деньги, их заводы и их прямая ответственность. Хотят строить мосты — пусть сами решают, у кого урезать дотации.

Николай бросил ручку на стол и поднял тяжелый взгляд на своих министров.

— Но я оставляю за Короной три абсолютные, неделимые монополии. Армия. Внешняя политика. И государственная безопасность. Меч, Щит и Голос Империи. Ни один депутат, ни одна партийная фракция не имеет права даже пытаться вмешиваться в дела Генерального штаба, Заграничного ведомства или тайной полиции генерала Зубатова. Премьер-министр отвечает перед Думой, да. Но министр обороны, министр иностранных дел и глава МВД подчиняются лично и только мне. Если парламент попытается выйти за эти красные флажки, если они хоть на дюйм посягнут на монополию силы — я распущу эту Думу в тот же день и прикажу гвардии заколотить двери Таврического дворца досками.

Зубатов, бессменный страж режима, чуть поправил свои знаменитые синие очки и коротко, с нескрываемым профессиональным восхищением кивнул: — Это идеальный баланс, Государь. Оппозиция, та крошечная, что еще смеет шептаться на кухнях, лишается своего главного и единственного аргумента — мифа о «царском деспотизме». А Европа… Европа будет в абсолютном шоке. Парижская и лондонская пресса годами рисует вас кровавым диктатором, азиатским тираном. А завтра утром вы даруете стране самую современную, сбалансированную Конституцию, независимый суд и двухпалатный парламент. Вы выбиваете у демократий Запада их козыри, не теряя при этом ни единого грамма реальной силовой власти.

— Отвезите Акт в Сенат для немедленного опубликования, Анатолий Федорович, — Николай бережно передал документ старому юристу. — Эпоха выживания и диктатуры закрыта. Империя переходит на мирное положение.

Глава 73

Глава 73. Имперский Парламент

Март 1922 года. Петроград.

Переход колоссальной, раскинувшейся на два континента страны к конституционному правлению прошел поразительно буднично. Не было ни единого выстрела, ни восторженных уличных манифестаций с красными бантами, ни истеричных речей с балконов, которыми так запомнилась весна семнадцатого года. Народ, смертельно уставший от многолетних потрясений, страха, ночных арестов и военного положения, принял новый политический порядок как должное. Люди хотели стабильности, твердого заработка и уверенности в завтрашнем дне, а не пустых политических свобод. Империя, перекованная в горниле жесточайшей диктатуры, возвращалась к мирной жизни, не ослабляя при этом своей железной хватки.

Таврический дворец, чьи величественные колоннады когда-то сотрясались от криков революционных агитаторов, изменился до неузнаваемости. Очищенный от налета митинговщины, он окончательно превратился в холодный, расчетливый мозговой центр русской экономики. Двухпалатный парламент, созданный по планам Царя, работал с безупречной точностью сложного немецкого механизма. Здесь пахло не солдатской махоркой и порохом, а дорогими сигарами, свежей типографской краской, крепким кофе и большими деньгами.

Нижняя палата — Государственная Дума — состояла исключительно из избранных населением прагматиков. Ведомство внутренних дел позаботилось о том, чтобы ни один радикал не смог даже приблизиться к избирательным урнам. Здесь кипели жаркие, доходящие до хрипоты, но сугубо деловые споры. Это был парламент дельцов, промышленников, инженеров и землевладельцев.

В Екатерининском зале, под сводами античных колонн, шел ожесточенный бой за формирование бюджета. Депутат от сибирского промышленного синдиката, бывший купец Второв — тучный, массивный человек с бульдожьей хваткой, ворочавший миллионами, — стоял на трибуне, багровея от напряжения. Он с пеной у рта доказывал необходимость немедленного снижения налогов на добычу угля в Кузбассе.

— Господа! — гремел Второв, потрясая пачкой смет, и его бас разносился под куполом. — Мы вгрызаемся в мерзлоту! Если мы не срежем акциз хотя бы на три копейки с пуда, мы