Просто вернуться.... - ValmirWolfgard

У алтаря стояли Ольга и Михаил. На цесаревне было скромное белое платье, лишенное вычурных кружев, и диадема с бриллиантами. Михаил был в полной парадной форме полковника Гвардии Порядка. Он держался с тем спокойным, почти гранитным достоинством, которое отличает людей, не раз смотревших в лицо смерти. Он не тушевался перед блеском дворца, потому что знал: этот блеск защищают его солдаты и его танки.

Когда обряд венчания завершился, Николай подошел к молодым.

— Полковник Воронов, — громко, чтобы слышал весь храм, произнес Император.

Михаил вытянулся.

— С этого дня вы — Великий Князь-консорт Российской Империи, — Царь передал ему акт о новом титуле. — Ваша задача — быть щитом для будущей Императрицы. Политика, бюджеты, законы — это ее прерогатива и прерогатива Думы. Вы остаетесь солдатом. Я передаю под ваше начало Управление моторизации армии и наши секретные учебные центры в Поволжье. Передайте немецким специалистам, которых мы там приютили, что контроль будет удвоен. Россия должна получить лучшие в мире моторы.

— Служу Отечеству и Порядку, Ваше Императорское Величество! — чеканя каждое слово, ответил Михаил. В его голосе не было ни капли лести, только готовность выполнить приказ.

Ольга посмотрела на мужа, и на ее лице появилась редкая, теплая улыбка.

Вечером, после скромного торжественного ужина, на котором подавали крымские вина и уральскую дичь, Ольга и Михаил остались одни в своих покоях. За окнами ревел январский ветер над Невой.

Михаил снял тяжелый парадный мундир с орденами и подошел к окну. Ольга подошла сзади и положила голову ему на плечо.

— Они боятся тебя, Миша, — тихо сказала она. — Старые князья, которых отец не выслал в Сибирь. Они смотрят на тебя и понимают, что их время ушло безвозвратно.

Михаил обнял жену за плечи, глядя на темные воды реки.

— Пусть боятся, Оля, — спокойно ответил Великий Князь-консорт. — Старый свет умер, потому что был слаб и глуп. Мы строим государство не для балов. Завтра я уезжаю на тракторный завод в Челябинск. Немцы привезли чертежи нового дизеля, который мы скопируем для наших тяжелых машин. А через неделю у нас испытания новых фосфорных снарядов.

Ольга прижалась к его сильной руке. Это была не сказка о принцессе и рыцаре. Это был суровый, прагматичный союз двух людей, готовых держать на своих плечах колоссальную, зажатую в стальной корсет Империю, окруженную врагами.

Династия Романовых получила новую кровь. Проклятие прошлого было окончательно смыто. Впереди ждали грандиозные стройки и дипломатические битвы двадцатых годов.

Глава 71

глава 71.Кофе утром.

Рождество тысяча девятьсот двадцатого года выдалось в Петрограде морозным, злым и ослепительно белым. Свирепые балтийские ветра наглухо заковали Неву в панцирь торосистого, позеленевшего от холода льда, а Невский проспект утонул в глубоких, искрящихся под скупым зимним солнцем сугробах. Дворники не справлялись со стихией, и город, обычно скованный жестким ритмом военного коммунизма и новых индустриальных строек, погрузился в торжественную, оглушительную тишину.

Аничков дворец, историческая резиденция наследников престола, возвышался над заснеженной Фонтанкой молчаливой, неприступной громадой. Со стороны могло показаться, что внутри, за тяжелыми классическими фасадами, кипит привычная, размеренная жизнь императорского двора: снуют лакеи в ливреях, трещат телефонные аппараты прямой связи с министерствами, плетутся тонкие политические интриги и готовятся парадные приемы. Но в это воскресное рождественское утро в левом крыле дворца, где располагались личные покои цесаревны Ольги и ее супруга, князя Михаила Воронова, царила абсолютная, почти звенящая пустота.

Они сознательно, специальным распоряжением отдали приказ распустить всю личную прислугу до полудня. Никаких дежурных флигель-адъютантов в коридорах, вытягивающихся во фрунт при каждом шаге, никаких бесшумных горничных и камердинеров с серебряными подносами. Одно утро абсолютной, никем не контролируемой свободы, украденное у неумолимого, пожирающего их без остатка государства.

Небольшая, отделанная светлой карельской березой столовая, которую они выбрали для себя, чтобы избежать гнетущего величия парадных залов, была залита косыми лучами утреннего солнца. Свет отражался от снега за окном, ложился сверкающими бликами на хрусталь и полированное дерево. В камине тихо, уютно потрескивали сухие березовые поленья, наполняя комнату теплым ароматом нагретой древесины и смолы.

Михаил сидел за круглым столом, откинувшись на спинку кресла. На нем не было ни привычного глухого армейского мундира бронетанковых войск, ни регалий, ни новеньких, сверкающих эмалью орденов. Простая белая рубашка с расстегнутым воротом и закатанными до локтей рукавами обнажала крепкие, перевитые жилами предплечья с побелевшими рубцами старых осколочных ранений. Человек, чье имя заставляло нервно перешептываться петроградских аристократов в великосветских салонах, сейчас сосредоточенно и бережно заваривал кофе на небольшой медной спиртовке прямо на столе.

Ему нравился этот простой, ручной труд. Запах молотых зерен, шипение пламени, кипяток — всё это возвращало его к реальности, не давая окончательно раствориться в золотой клетке дворцовой жизни. Он нарезал свежий, еще теплый черный хлеб — тот самый тяжелый солдатский хлеб, который он предпочитал любым французским булкам и который пекари теперь специально готовили для Аничкова дворца.

Напротив него сидела Ольга. Будущая правительница колоссальной Империи, зажавшей в стальной кулак половину континента, выглядела сейчас так, что ни один министр кабинета не узнал бы в ней «железную цесаревну». На ней был мягкий, струящийся домашний халат из темного, тяжелого шелка. Темные, густые волосы, которые она на публике всегда собирала в строгую, стянутую шпильками высокую прическу, сейчас свободно рассыпались по плечам. Ее лицо, лишенное косметики и привычного, окаменелого напряжения власти, казалось поразительно юным, почти беззащитным.

На столе не было изысканных блюд. Медный кофейник, источающий густой, горьковатый аромат, нарезанный хлеб, сливочное масло в простой глиняной масленке и немного сыра. Этот завтрак больше напоминал трапезу в офицерском блиндаже в часы редкого, благословенного затишья, чем императорское застолье. И именно в этой спартанской простоте крылась их главная, самая сокровенная роскошь — возможность быть самими собой.Они со смехом именовали такие часы «блиндажным завтраком»

Воронов поднял глаза от спиртовки и посмотрел на жену. Она сидела, подперев подбородок рукой, и задумчиво смотрела сквозь стекло на заснеженный Аничков мост, где изредка проезжали одинокие, укутанные в тулупы извозчики. В ее серых глазах, унаследованных от отца, отражался слепящий белый свет зимнего утра.

Михаил налил кофе в тонкую фарфоровую чашку и молча пододвинул к ней по скатерти. Ольга перевела взгляд на мужа. В ее глазах не было монаршей снисходительности или холодного оценивающего прищура, с которым она обычно выслушивала доклады Зубатова. Только глубокая, спокойная и абсолютно безоговорочная нежность, от которой у командира танкового батальона до сих пор щемило