Просто вернуться.... - ValmirWolfgard

— Жар, бред, запах карболки и гниющей крови… — глухо ответил Воронов, виновато опустив голову. — Вы уж простите, цесаревна. Я совершенно этого не помню. Для меня тогда все сестры милосердия слились в одно сплошное белое пятно, спасавшее нас от боли. Одно лицо на всех.

— Вам не за что просить прощения, — Ольга мягко улыбнулась. — Вы вели войну, а мы делали свою работу. Я лишь хочу, чтобы вы понимали: мой выбор не продиктован исключительно слепой государственной машиной. Я знаю, чью руку беру.

Воронов поправил воротник шинели, возвращая себе привычную собранность. Прагматичный ум офицера уже переключился на решение следующей тактической задачи.

— В таком случае, задача ясна, — произнес он, и в его голосе промелькнула сдержанная, чуть нервная ирония. — Но я совершенно не обучен дворцовому этикету. Я полагаю, теперь мне надо сделать официальное предложение перед всей вашей семьей? Упасть на одно колено в гостиной? Каков ритуал, Ваше Высочество?

Ольга тихо, но совершенно искренне рассмеялась.

— В нашей новой Империи мы сами пишем ритуалы, полковник. Никаких театральных постановок с коленопреклонением не потребуется. Просто зайдите к моему отцу в кабинет до ужина и скажите ему то же самое, что только что сказали мне. Что вы готовы стать моим щитом. Поверьте, для Императора это будет значить куда больше, чем любые клятвы и родословные.

Глава 66

глава 66. Сомнения

Вечером того же дня полковник Михаил Воронов решительно переступил порог императорского кабинета. Внутри, под мягким светом зеленой настольной лампы, Николай перелистывал стопку машинописных отчетов. Услышав четкий шаг армейского сапога, Царь отложил перо и поднял на вошедшего свой тяжелый, сканирующий взгляд.

Воронов не стал дожидаться наводящих вопросов. Вытянувшись, но без былого трепета, он посмотрел прямо в глаза человеку, чья воля перековала страну.

— Ваше Императорское Величество, — начал Воронов, и его голос прозвучал так же ровно, как при докладе о готовности батальона к атаке. — Цесаревна сказала мне, что в новой Империи мы сами пишем ритуалы. Поэтому я не буду падать на колени. Я пришел сказать, что готов стать щитом для Ольги Николаевны и для вашего государства.

В кабинете повисла густая, звенящая тишина. Слышно было лишь, как в углу мерно тикают напольные часы из красного дерева, да за окном глухо шумит осенний парк. Николай молчал, не сводя глаз со шрама на виске полковника. Этот взгляд в свое время ломал опытных министров, заставлял бледнеть седовласых генералов и ломал политических противников. Но Воронов выдержал его, не дрогнув ни одним мускулом на обветренном лице.

Наконец, в уголках губ Царя мелькнула едва заметная, но абсолютно искренняя улыбка. Напряжение, висевшее в воздухе, лопнуло.

— Щитом, — негромко, словно пробуя это слово на вкус, повторил Николай. Он откинулся на спинку кресла. — Вы хоть понимаете, полковник, какую свинцовую тяжесть добровольно взваливаете на свои плечи? Вас будут ненавидеть. Остатки старой титулованной аристократии, все эти выжившие князья и графы, никогда не простят вам вашего невысокого происхождения. Они будут высокомерно шептаться за спиной. Интриганы в новой Думе попытаются использовать вас в своих политических играх, проверяя корону на прочность. А наши враги за рубежом приложат все усилия, чтобы найти вашу слабость. Вы перестанете принадлежать себе. Ваша жизнь отныне — это государственная собственность, лишенная права на покой.

— Моя жизнь стала собственностью государства в августе четырнадцатого года, Государь, когда я принял присягу и повел роту под пулеметы, — спокойно отчеканил Воронов. — К ненависти, снобизму и шепоткам за спиной у меня давно выработался иммунитет. А если кто-то попытается проверить мой щит на прочность — я умею бить в ответ. Моим танкам совершенно всё равно, какие титулы носят те, кто встанет на их пути.

Николай медленно поднялся из-за стола. Он подошел к небольшому секретеру, достал оттуда граненый хрустальный графин с ледяной водкой и две простые серебряные стопки. Царь налил до краев и протянул одну стопку ошеломленному, но сохраняющему идеальную выдержку полковнику.

— За мою дочь, Михаил, — просто сказал Император Всероссийский, впервые назвав Воронова по имени без чинов и званий. — И за ту сталь, из которой выковано наше будущее.

Они выпили молча, до дна, скрепляя этот суровый, мужской пакт. В этот момент в кабинете не было недосягаемого самодержца и подчиненного армейского офицера — были лишь два человека, готовые пожертвовать абсолютно всем ради выживания своей семьи и величия своей Империи.

Осенние сумерки мягко окутывали Александровский дворец, скрывая в тенях углы императорского кабинета. Николай тяжело опустился в кресло и посмотрел на старшую дочь. Ольга стояла у камина, не отрывая взгляда от танцующих языков пламени. Все официальные слова уже были сказаны, государственные решения приняты. Но сейчас в комнате находились не монарх и будущая императрица, а уставший отец и его ребенок.

— У тебя есть чувства к нему? — тихо, без привычного стального металла в голосе спросил Царь. — А у него?

Ольга не шелохнулась. Отблески огня плясали на ее строгом, рано повзрослевшем лице.

— Папа, тебе действительно нужно, чтобы он театрально падал на ковер и признавался мне в любви? — ее голос прозвучал ровно, с едва уловимой, горькой иронией. — Он солдат. Он дал слово стать моим щитом. Для нас обоих этого достаточно.

Николай болезненно поморщился, словно от внезапной боли. Он потер виски, вспоминая нечто бесконечно далекое и хрупкое.

— Ты прекрасно знаешь, как я люблю твою мать, — произнес он с глубокой, пронзительной нежностью. — И ты знаешь, что мне пришлось пережить, с каким сопротивлением двора и моего собственного отца столкнуться, чтобы просто добиться ее руки. Я вырвал свое право на личное счастье. А этот твой брак… он выглядит словно по сухой директиве Генерального штаба.

Царь встал и подошел к дочери, осторожно взяв ее за холодные, напряженные руки.

— Мне это совершенно не по душе, Оля. Воронов мне нравится как человек. Он сильный, прямой, без двойного дна — идеальный офицер нашей новой эпохи. Но семья — это не воинский устав. Если он не любит тебя, ты не будешь счастлива, милая. А я ломал эту страну через колено и проливал кровь не для того, чтобы мои дети жили с выжженными сердцами.

Ольга медленно подняла глаза на отца. В ее взгляде не было ни слез, ни девичьего сомнения — только пугающая, ледяная ясность человека, окончательно принявшего свою судьбу.