Просто вернуться.... - ValmirWolfgard

Обед прошел в атмосфере, от которой у командира танкового батальона начала гудеть голова. Никто не обсуждал толщину брони, снабжение или дизельные моторы. Разговор тек о книгах, осенней погоде и восстановлении театральных сезонов. Воронов ел предельно аккуратно, чувствуя себя неуклюжим медведем, случайно забредшим в фарфоровую лавку.

Но больше всего его сбивали с толку взгляды. Юркая Анастасия то и дело перешептывалась с Марией, бросая на него откровенно любопытные, смеющиеся взоры. Строгая Татьяна смотрела изучающе, словно хирург перед сложной операцией. Александра Федоровна оценивала каждое его слово, каждое движение сильных, огрубевших рук.

«Смотрины, — внезапно с леденящей ясностью осознал Воронов. — Это не штабной доклад. Меня изучают под лупой». Но он решительно не понимал цели этого микроскопического исследования. Какое дело семье Императора до манер простого армейского служаки?

Сразу после десерта семья начала удивительно слаженно исчезать. Император извинился, сославшись на срочные вечерние шифровки от Зубатова. Царица удалилась в свои покои, негромко уводя за собой младших дочерей. Не прошло и пяти минут, как Воронов обнаружил, что остался в просторной, тускло освещенной гостиной совершенно один. Точнее, почти один.

У высокого французского окна, выходящего на темнеющий парк, стояла цесаревна Ольга Николаевна. Наследница престола не спешила уходить. Она медленно обернулась и посмотрела на вытянувшегося по стойке смирно полковника с тем же холодным, прагматичным прищуром, что и ее отец.

— Оставьте уставную выправку, полковник, — спокойно произнесла Ольга, делая шаг навстречу. В ее голосе не было ни монаршего высокомерия, ни девичьего кокетства. Только жесткая, спокойная уверенность. — Вы выглядите так, будто ожидаете расстрельной команды. Налейте нам чаю и расскажите, почему вы считаете, что французские танки «Рено» совершенно не годятся для наших сибирских дорог. Отец сказал, у вас на этот счет есть весьма радикальное мнение.

Воронов посмотрел в ее твердые, умные глаза и вдруг понял, что этот экзамен будет сложнее любого боя в его жизни.

Глава 65

глава 65.Аллеи Царского Села

Неделя в Александровском дворце пролетела как один странный, невероятный сон. Михаил Воронов, изначально чувствовавший себя чужаком в этой сияющей резиденции, незаметно для самого себя втянулся в размеренный, почти дачный ритм жизни монаршей семьи. Напряжение первых дней ушло. Он азартно играл в теннис, с удивлением отмечая жесткую, атакующую манеру Ольги. Он катался на велосипедах с Марией и Татьяной по дорожкам парка, слушая их звонкий смех. По вечерам, когда во дворце зажигали свет, он часами курил с Николаем в кабинете, обсуждая грядущую моторизацию армии и геополитику уже не как подчиненный на докладе, а как доверенный собеседник.

Но больше всего времени он проводил с наследницей престола. Цесаревна лично водила его по бесконечным залам дворца и отдаленным уголкам парка, рассказывая историю статуй и павильонов. За внешней экскурсионной легкостью Воронов чувствовал непрерывный, острый интерес к своим реакциям, ответам и взглядам.

Их первый по-настоящему откровенный разговор состоялся в предпоследний день его пребывания, у мраморной балюстрады над потемневшей водой паркового пруда.

Ольга Николаевна стояла у парапета, кутаясь в темное шерстяное пальто. Ее лицо было абсолютно серьезным.

— Вы ведь уже догадались, Михаил, что ваш вызов в Петроград не имел ничего общего с танковыми двигателями, — не спросила, а констатировала она, глядя на свинцовую воду.

Воронов остановился рядом. За эту неделю он научился не отводить взгляд перед ее проницательными глазами.

— Догадался, Ваше Высочество. Меня экзаменовали. Вся ваша семья. Но я солдат, а не политик. Я не понимаю, на какую должность в Главном штабе требуются подобные смотрины.

Ольга повернулась к нему. В ее глазах не было ни капли девичьего смущения, лишь стальная воля будущей правительницы огромной Империи.

— Речь идет не о Главном штабе. Речь идет о престоле, — ее голос звучал тихо, но каждое слово падало, как тяжелая гильза на бетон. — Мой отец выстроил несокрушимое государство, но чтобы оно устояло после его ухода, мне нужен надежный тыл. Старая аристократия мертва, европейские принцы слабы и трусливы. Новой Империи нужен консорт из тех, кто ковал ее в огне семнадцатого года. Человек, которого уважает армия и кто знает цену крови.

Полковник замер. Ветер словно перестал шуметь в кронах. Он вдруг осознал колоссальный, пугающий масштаб того, что ему сейчас предлагали. Это был не приказ о переводе на новый фронт. Это была судьба.

— Вы предлагаете мне стать вашим мужем? — прямо, по-военному рубя слова, спросил Воронов.

— Я предлагаю вам стать щитом Российской Империи, — так же прямо ответила Ольга. — Это не сказка со счастливым концом, Михаил. Это каторжный труд до конца жизни. Вечное напряжение, вечная готовность к удару и абсолютное служение долгу без права на слабость.

Воронов посмотрел на ее тонкий, но такой сильный профиль. Он вспомнил свои прорывы, запах гари в танке и ледяную решимость, с которой шел в бой. Защищать эту женщину и эту страну казалось ему теперь единственной правильной задачей, достойной всей его жизни.

— Я солдат, Ольга Николаевна. Если государству и вам нужен щит — он перед вами.

Цесаревна впервые за весь разговор мягко, искренне улыбнулась и протянула ему руку, закрепляя самый важный пакт в истории новой России.

Балтийский ветер стих, оставив после себя звенящую тишину над темной водой паркового пруда. Ольга не убрала руку, которую полковник скрепил своим жестким, солдатским пожатием, а лишь сделала шаг ближе.

— Знаете, Михаил, — ее голос утратил металлическую государственную твердость, сменившись неожиданно теплой, почти домашней интонацией. — Ведь это не первые наши смотрины. Я выбрала вас не только по сухим строчкам штабных досье и отчетам контрразведки. Я видела вас раньше. В шестнадцатом году, в Царскосельском лазарете.

Воронов удивленно вскинул брови. В тысяча девятьсот шестнадцатом, после тяжелейшего осколочного ранения под Луцком, его действительно эвакуировали в тыл.

— Нас, великих княжон, тогда прикрепили к хирургическому отделению как рядовых сестер милосердия, — продолжила Ольга, глядя прямо в его изумленные глаза. — Вы лежали в третьей палате. У вас было пробито легкое, вы задыхались и в бреду постоянно пытались сорвать бинты. Мне поручили дежурить у вашей койки в ночную смену. Вы тогда схватили меня за запястье с такой нечеловеческой силой, что синяки сходили две недели, и хрипло требовали вернуть вас к вашей роте. Именно тогда я запомнила эту упрямую, не знающую жалости к себе злость.

Полковник откровенно смутился. Человек, не терявший самообладания под шквальным огнем германской артиллерии, сейчас почувствовал,