Просто вернуться.... - ValmirWolfgard

«…В ознаменование великого праздника Рождества Христова, помня о милосердии, дарую всеобщую государственную амнистию всем лицам, осужденным за политические заблуждения и выступления в тысяча девятьсот семнадцатом году. Те, чьи руки не обагрены кровью сограждан, и кто доказал свое искреннее раскаяние честным, тяжелым трудом на благо государства, немедленно возвращаются в свои дома и восстанавливаются во всех гражданских правах…»

Для многих семей это означало, что их отцы, братья и сыновья, отправленные два-три года назад на лесозаготовки в сибирскую тайгу за глупые крики на митингах, скоро вернутся домой.

«…Повелеваю назначить выборы в новую Государственную Думу на март грядущего тысяча девятьсот двадцатого года. К свободному избирательному процессу допускаются все политические партии, промышленные союзы и земские собрания, признающие незыблемость государственного строя. За исключением партий социал-демократов и социалистов-революционеров (эсеров), чья идеология отныне и навсегда признана террористической и запрещена на всей территории Империи…»

И, наконец, последний пункт, который вызвал настоящее ликование, переходящее в стихийные крики «Ура!» на всех заводах от Нарвской заставы до Челябинска и Магнитогорска:

«…Железный закон труда военного времени отменяется. С нового года на всех фабриках, шахтах и мануфактурах Империи восстанавливается нормированный восьмичасовой рабочий день при безусловном сохранении текущих норм оплаты, премий и продовольственных пайков. Трудящийся народ России, выковавший нашу победу в тылу, заслужил отдых и достаток».

Тем же утром, в теплой, пропахшей хорошим табаком и древесным углем тишине Зимнего дворца, Николай пил чай в своем рабочем кабинете. В камине мирно потрескивали березовые поленья, а за окном, сквозь морозный узор на стекле, виднелась светлеющая линия горизонта над Петропавловской крепостью.

Перед столом Императора стояли двое самых могущественных людей новой России: главнокомандующий Армией Порядка Лавр Корнилов и министр внутренних дел Сергей Зубатов.

Корнилов выглядел мрачным, как грозовая туча. Старому, закаленному в боях генералу отмена военного положения казалась пугающей, почти преступной слабостью. Он не доверял миру. Мир в его понимании всегда заканчивался бунтом.

— Ваше Императорское Величество, — глухо, сдерживая эмоции, пробасил главнокомандующий, с силой сжимая в огромных руках свою генеральскую фуражку. — Выборы? Дума? Мы же только-только загнали эту болтливую интеллигенцию под лавку! Стоило ли ослаблять хватку? Я помню семнадцатый год. Как только они получат трибуну в Таврическом дворце, они же снова начнут митинговать, делить министерские портфели, лезть в дела армии! Они ударят нам в спину, Государь!

Николай медленно поставил тонкую фарфоровую чашку на блюдце. Он посмотрел на Корнилова с легкой, снисходительной, но абсолютно уверенной улыбкой человека, который видит политическую доску на двадцать ходов вперед.

— Лавр Георгиевич, присядьте, — спокойно ответил Царь, жестом указывая на кресло. — Вы мыслите категориями штурма. Но паровой котел не может вечно работать с наглухо завинченным клапаном. Рано или поздно металл не выдержит, и он взорвется, уничтожив и кочегара, и сам локомотив. Диктатура, террор и военное положение были жизненно необходимы, чтобы спасти страну от гибели, выжечь революционную чуму и запустить заводы. Мы это сделали. Мы остановили распад. Но управлять великой индустриальной державой в мирное время исключительно на штыках — глупо, дорого и крайне неэффективно. Нам нужен парламент. Нам нужна легальная площадка для дискуссий.

— Но туда опять пролезут крикуны и предатели! — не сдавался Корнилов, тяжело опускаясь в кресло.

— Кто именно туда пролезет? — Николай усмехнулся и перевел взгляд на главу тайной полиции. — Сергей Васильевич, просветите нашего доблестного главнокомандующего. Успокойте его.

Зубатов, безупречно одетый в темный штатский костюм, поправил свои знаменитые синие очки, скрывающие немигающий взгляд, и открыл тонкую кожаную папку.

— Политическое поле зачищено идеально, Лавр Георгиевич. Безупречно и стерильно, — начал Зубатов ровным, лишенным эмоций голосом лектора. — Ленин, Троцкий, Мартов, Чернов — мертвы. Ликвидированы. Их ячейки за границей разгромлены, финансирование перекрыто. Социалисты, марксисты и анархисты запрещены уголовным законом. За печать одной листовки с призывом к стачке сейчас полагается каторга без суда присяжных.

Министр внутренних дел перелистнул страницу. — В новую Государственную Думу пойдут совершенно другие люди. Туда пойдут умеренные монархисты, промышленники вроде Рябушинского, представители старых земств и новые алтайские аграрии — те самые зажиточные мужики, которым мы дали землю и трактора. Уверяю вас, генерал, человек, владеющий сотней десятин земли, элеватором и стадом племенных коров, никогда не будет петь «Интернационал». Эти люди будут до хрипоты спорить в Думе о тарифах на кузбасский уголь, о налогах на ситцевые фабрики и о пошлинах на американские станки, но они никогда не поднимут вопрос о свержении самодержавия. Это будет парламент прагматичных дельцов и крепких хозяйственников. Они станут нашим громоотводом.

Николай встал из-за стола и, заложив руки за спину, медленно прошелся по кабинету, вступая в полосу утреннего света, падающего из окна.

— Я амнистировал тех рядовых глупцов, кто в марте семнадцатого года по дурости кричал на площадях и прикреплял к пальто красные банты, — произнес Император. — За три года в трудовых лагерях Сибири, на лесоповале, у них окончательно выветрилась вся революционная дурь. Они вернутся домой сломленными, тихими и бесконечно благодарными за то, что остались живы. Это жест милосердия сильного монарха. Они будут бояться меня до конца жизни, но при этом прославлять мою доброту.

Царь остановился у окна, глядя на то, как на Дворцовой площади, сменяя караул, печатает шаг рота егерей.

— А что касается рабочих, господа… — голос Николая зазвучал с особой, тяжелой торжественностью. — Мы дали им землю. А теперь я дал им восьмичасовой рабочий день. Понимаете ли вы, что это значит? То, что эсеры и большевики обещали им десятилетиями, проливая кровь и призывая к бунтам, я дал им одним росчерком пера. Законно и навсегда. Пролетариат отныне — моя главная опора, Лавр Георгиевич. Не буржуазия и не дворянство, а именно сытый, отдыхающий по вечерам в теплом доме рабочий. Они не пойдут строить баррикады, потому что теперь им есть что терять: свои гарантированные часы отдыха, стабильную зарплату твердыми имперскими рублями и спокойную жизнь. Они сами разорвут на куски любого агитатора, который придет к ним на завод и предложит снова всё разрушить.

Корнилов молчал несколько минут, обдумывая услышанное. Железная, циничная и гениальная в своей простоте логика Царя постепенно доходила до него. Это была не сдача позиций. Это был переход в новое наступление — на экономическом фронте. Старый генерал тяжело вздохнул, окончательно признавая правоту своего монарха.

— Значит, Армия переходит на казарменное положение мирного времени, Государь, — констатировал главнокомандующий, надевая фуражку. — Мы начнем выводить дивизии