Просто вернуться.... - ValmirWolfgard

долгие, выматывающие месяцы непрерывной работы, бессонных ночей, проведенных над картами и сводками расстрельных списков, впервые за годы жестоких, ломающих судьбы решений Николай позволил себе роскошь, совершенно недоступную большинству мировых лидеров. Он взял выходной. На один день стальной император, архитектор новой беспощадной России, снял свою глухую армейскую тужурку без эполет, ставшую символом диктатуры. Облачившись в светлую, легкую фланелевую пару, он сбросил с плеч невидимый, но физически ощутимый груз Государства и стал просто отцом.

Утро началось на грунтовых кортах ухоженного дворцового парка. Августовское солнце щедро заливало густую, потемневшую зелень старых лип, а в неподвижном, напоенном ароматами цветов воздухе звенел искренний, беззаботный смех. Николай, удивительно легко для своих пятидесяти одного года передвигаясь по красному суглинку корта, ловко отбивал мяч ракеткой, играя в теннис со своими дочерьми.

Ольга, сменившая строгую, почти военную форму цесаревны на простое белое спортивное платье, смеялась громче всех, когда отцу не удавалось отбить сложную, крученую подачу юркой и вездесущей Анастасии. Глядя на их разрумянившиеся от азарта лица, на блестящие капельки пота на висках, Николай чувствовал, как медленно, мучительно оттаивает его заледеневшая за последние годы душа.

На мгновение, когда мяч с глухим стуком ударился о сетку, память Царя провалилась в прошлое. Довоенное время. Лето тысяча девятьсот тринадцатого года, Ливадия. Тогда мир казался незыблемым, как гранитные набережные Невы. Он вспомнил белоснежную палубу императорской яхты «Штандарт», оркестр, играющий вальсы, и своих дочерей — совсем еще юных, наивных великих княжон в кружевных платьях с широкими шелковыми кушаками. Тогда они смеялись точно так же, не зная ни запаха карболки в военных госпиталях, ни вида оторванных конечностей, ни животного, парализующего ужаса революции.

В том далеком, мертвом мире их окружала толпа блестящих флигель-адъютантов, льстивых министров и титулованных родственников. Империя праздновала свое трехсотлетие, купаясь в золоте и шампанском, не подозревая, что под ее фундаментом уже заложен динамит. И вся эта раззолоченная толпа, клявшаяся в вечной верности, разбежалась, как крысы, при первых же выстрелах в феврале семнадцатого. Предала, продала, отреклась.

Николай крепче сжал рукоять ракетки. Его дочери изменились. В их смехе больше не было той беззащитной детской наивности. Во взгляде Ольги, когда она готовилась к подаче, читалась холодная сосредоточенность будущего монарха. Татьяна и Мария, сидевшие на скамейке запасных, держались с суровым достоинством сестер милосердия, прошедших через ад. Они выжили. И этот суровый, выкованный в страхе новый мир нравился Николаю куда больше фальшивой идиллии тринадцатого года.

После полудня, когда зной стал невыносимым, семья укрылась в прохладной, спасительной тени широкой каменной террасы. Царь сел за шахматную доску с Алексеем. Пятнадцатилетний наследник, чьи щеки, к величайшему счастью родителей, наконец-то налились здоровым, ровным румянцем, играл сосредоточенно и тихо, подперев подбородок худой рукой.

Николай смотрел на сына, и его сердце сжималось от острого, болезненного воспоминания. До войны шахматные партии часто прерывались стонами. Царь помнил тот липкий, сводящий с ума кошмар Спалы тысяча девятьсот двенадцатого года. Мальчик тогда ударился ногой, прыгая в лодку. Безобидный ушиб обернулся внутренним кровоизлиянием. Николай помнил крики сына, разносящиеся по ночному дворцу: «Папа, помоги мне! Я умираю!». Помнил обезумевшую от горя Александру Федоровну, врачей, беспомощно разводящих руками, и ту зловещую, мистическую тень сибирского старца Распутина, который казался единственным спасением от проклятия гемофилии. Вся политика огромной Империи, все государственные решения тогда оказались в заложниках у одной несворачивающейся капли крови.

Но теперь всё было иначе. То ли жесточайший стресс и шок революционных лет запустили в организме подростка скрытые резервы, то ли новейшие немецкие препараты, которые Зубатов добывал через нейтральные страны, дали свой эффект, но приступы болезни отступили. Перед Николаем сидел не хрупкий, обреченный инвалид, а будущий командир воздушного флота, умный и цепкий юноша.

— Шах и мат, папа, — вдруг с нескрываемой гордостью произнес мальчик, передвигая черного офицера по полированной доске.

Николай изумленно посмотрел на расстановку фигур. Ловушка была выстроена безупречно, дерзко и красиво: мальчик хладнокровно пожертвовал ферзем, чтобы вскрыть оборону белых, отвлечь главные силы Царя и нанести смертельный удар с фланга.

— Блестяще, Алеша, — Николай с искренней, теплой улыбкой пожал сыну руку. — Ты мыслишь на три хода вперед, а пожертвовал самой сильной фигурой. Запомни этот урок. Для государственного человека это умение важнее любого оружия. Никогда не бойся отдавать малое, даже самое ценное на первый взгляд, чтобы выиграть всю партию. Страна — это шахматная доска, а мы не имеем права проигрывать.

Обедали все вместе, за большим круглым столом в столовой первого этажа. Повар Иван Харитонов, окончательно пришедший в себя после прошлогодних страхов и подозрений,и ставший дворянином, расстарался на славу. Он подал простые, но самые любимые семейные блюда, лишенные всякой дворцовой помпезности: прозрачный золотистый куриный бульон с горячими пирожками, нежнейшие пожарские котлеты с картофелем и брусничным соусом.

И снова память подбросила Николаю контраст с довоенным временем. Зимний дворец. Парадные обеды на двести персон. Бесконечная череда блюд из французского меню, стерляжья уха, фазаны в трюфелях. Вокруг столов суетилась армия лакеев в ливреях с золотым позументом. За столами сидели министры, обвешанные орденами, и фрейлины в бриллиантах. Фальшивые улыбки, тонкие интриги, ядовитые сплетни, скрытые за веерами. И как быстро этот карточный домик рассыпался! Те, кто пил за здоровье Государя лучшее французское шампанское, первыми нацепили красные банты.

А здесь, сегодня, не было никого из посторонних. Ни докладов всевидящего Зубатова о новых заговорах, ни шифровок от генерала Корнилова о расстрелянных дезертирах. Только звон серебряных приборов, легкие перешептывания сестер, обсуждающих новые платья, и теплый, исцеляющий семейный уют. Лишь преданный Харитонов, оставшийся с ними в самые черные дни, скромно стоял у дверей, сияя от похвалы Императора.

А вечером их ждал сюрприз. По личному, тайному распоряжению Николая в одном из темных залов дворца установили новейший кинематографический аппарат, привезенный через Швецию. Семья с комфортом разместилась в мягких креслах. Свет погас, в тишине раздался уютный, ритмичный стрекот пленочного проектора, и на белом экране вспыхнули кадры.

Это была смешная американская немая комедия. Маленький, неуклюжий человек в котелке, с нелепыми усиками и тросточкой, смешно семенил ногами, спасаясь от огромных и глупых полисменов. Он падал в лужи, ронял на себя лестницы, получал тортом в лицо и устраивал на экране невообразимую, хаотичную путаницу.

Девочки смеялись до слез, забыв о дворцовом этикете. Алексей хохотал в голос, запрокинув голову и откинувшись на спинку кресла. Даже Александра Федоровна, всегда такая строгая, сдержанная и склонная к меланхолии, мягко улыбалась, время от времени промокая уголки глаз кружевным платочком. В этот вечер