Просто вернуться.... - ValmirWolfgard

— Разве мое счастье нужно Империи? — тихо, но безжалостно ответила цесаревна.

Николай замер, словно от физического удара.

— Ты сам учил меня, папа, — продолжила она, и в ее голосе зазвенел металл. — Когда в марте семнадцатого ты отдавал приказ стрелять на поражение, разве ты думал о собственном душевном комфорте? Ты пожертвовал своей чистой совестью и добрым именем, чтобы спасти государство. Моя жертва — ничто по сравнению с твоей. Империи не нужны стихи при луне и романтические вздохи. Ей нужны сталь, надежность и здоровые наследники. Воронов даст мне всё это. А любовь…

Она снова повернулась к камину, глядя, как огонь пожирает сухие поленья.

— Любовь мы оставим французским романам, которые читали в прошлой, мертвой жизни.

Император молчал, не в силах возразить. В эту секунду он с пугающей отчетливостью понял главное: выковав из рушащейся страны несокрушимый, безжалостный монолит, он незаметно выковал из собственной дочери точно такой же стальной клинок — идеальный, разящий, не знающий слабости даже к самой себе.

Глава 67

глава 67.Разговор в аллее

На следующее утро Царскосельский парк выглядел особенно меланхолично. Стылый ветер гнал по расчищенным гравийным дорожкам палую старую листву, а с низкого, затянутого тучами неба срывалась мелкая изморось.

Для полковника Воронова этот день должен был стать последним перед возвращением в штаб. Он уже мысленно готовился к отъезду, когда к нему неслышно подошел камер-лакей и сообщил, что Государыня Императрица Александра Федоровна просит его составить ей компанию для утренней прогулки.

Воронов внутренне подобрался. Он прошел проверку ледяным прагматизмом Царя, он выдержал тяжелый, бескомпромиссный разговор с самой Ольгой, но вызов Царицы тревожил его больше всего. Он знал, что за фасадом строгой, отстраненной и нелюбимой в народе императрицы скрывается фанатично преданная своей семье мать, готовая растерзать любого, кто причинит боль ее детям.

Александра Федоровна ждала его у выхода на террасу. Она была закутана в темное, плотное шерстяное манто, лицо скрывала вуаль. Полковник почтительно склонил голову. Некоторое время они шли по длинной липовой аллее в абсолютном, тяжелом молчании. Слышен был лишь хруст гравия под армейскими сапогами Воронова и легкий шелест платья Императрицы.

— Мой муж видит в вас идеальную государственную деталь, полковник, — наконец произнесла Александра Федоровна. Говорила она негромко, с легким, едва уловимым акцентом. — Моя дочь видит в вас соратника и, как она выражается, свой щит. Они оба мыслят категориями Империи, долга и выживания.

Она остановилась, опершись рукой на ствол старого дуба, и повернулась к Михаилу. Вуаль была приподнята, и Воронов увидел глубоко уставшие, но пронзительно внимательные глаза матери.

— Но я не политик, Михаил. Я мать, — ее голос дрогнул, утратив монаршую холодность. — Ответьте мне, только как перед Богом. У вас есть к ней хоть капля чувства? Не к наследнице престола, а к моей дочери Ольге?

Воронов замер. Выстрел был произведен в упор, без всякой дипломатической маскировки. Человек, не раз смотревший в лицо смерти, вдруг почувствовал, как у него перехватило дыхание. Он мог бы солгать, мог бы сказать заученные слова о преданности, но перед этими глазами любая фальшь казалась преступлением.

— Ваше Величество… — Михаил тяжело вздохнул, подбирая слова. Он опустил взгляд на свои руки, привыкшие держать оружие, а не женские ладони. — Я признаюсь вам абсолютно откровенно: для меня всё это немыслимо неожиданно. Вся моя жизнь была подчинена уставу и приказам. Я… я и не смел смотреть на цесаревну как на женщину. Для меня она всегда была символом, государственным знаменем, святыней. Солдаты не влюбляются в знамена, государыня. Они за них умирают.

Александра Федоровна покачала головой. В ее взгляде мелькнула не злость, а глубокая, щемящая тоска.

— Она не знамя, полковник, — тихо, с надрывом произнесла Царица. — Она живая. Она очень умная, невероятно сильная внешне, но внутри… она бесконечно ранимая. Моя Оленька выковала на себе броню, потому что этого потребовал ее отец и время. Но под этой броней бьется живое, горячее сердце, которое жаждет простого человеческого тепла.

Императрица сделала шаг к Воронову и посмотрела на него снизу вверх, почти умоляюще:

— Но если вы ее не любите… если она для вас лишь еще один тяжелый приказ на вашем пути — скажите это честно. Прямо сейчас. Я пойду к Николаю. Я упаду перед ним на колени. Я найду слова и уговорю ее отказаться от этих планов. Я не позволю ей сгореть в браке, где есть только ледяной долг.

Михаил смотрел на Императрицу. В его сознании вдруг рухнул тот бронзовый, непреступный образ цесаревны, который он сам себе воздвиг. Он вспомнил ее холодные, напряженные пальцы у парапета, вспомнил, как она рассказывала ему о лазарете, скрывая за иронией глубоко запрятанную надежду быть понятой. Он понял, какую страшную тяжесть одиночества она несет.

— Я не стою ее мизинца, государыня, — хрипло, но твердо ответил Воронов. — Я грубый, прожженный войной солдат. Я не умею говорить красивых слов и не знаю, как обращаться с ранимым сердцем. Я боюсь всё испортить.

Александра Федоровна внимательно вгляделась в его суровое, перечеркнутое шрамом лицо.

— Вам страшно? — тихо спросила она.

Воронов, командир танкового батальона, не моргнув глазом, произнес:

— Да.

Напряженные морщинки в уголках глаз Александры Федоровны внезапно разгладились. На ее бледном лице появилась слабая, но совершенно искренняя, теплая улыбка.

— Значит, чувства есть, — облегченно прошептала Императрица. — Тот, кому всё равно, ничего не боится. Вы боитесь не короны, Михаил. Вы боитесь ранить мою дочь. А это самое ценное, что может принести мужчина в жизнь женщины.

Она протянула руку в тонкой лайковой перчатке. Полковник бережно, с величайшим почтением склонился и поцеловал ее. Это была не присяга монарху. Это была клятва матери. И Воронов знал, что скорее застрелится, чем нарушит ее.

В тот же день, всего за час до отбытия поезда в Петроград, дежурный флигель-адъютант неожиданно перехватил Воронова прямо в вестибюле дворца. Приказ звучал коротко, не терпящим возражений тоном: Император ждет в своем кабинете.

Когда тяжелые двери из мореного дуба закрылись за спиной полковника, он сразу понял, что штабные доклады здесь ни при чем. У окна, опираясь на подоконник, стоял Николай. В кресле у камина сидела Александра Федоровна, а рядом с ней — Ольга. Полковник бросил быстрый, выученный взгляд на цесаревну и внутренне содрогнулся. Ее глаза были красными. Железная