Просто вернуться.... - ValmirWolfgard

— О чем ты думаешь? — его голос прозвучал негромко, бархатисто, чтобы не разрушить хрупкую, звенящую тишину комнаты.

Ольга взяла чашку, согревая о горячий фарфор тонкие, изящные пальцы.

— О том, как непостижимо устроена жизнь, — она ответила так же тихо, глядя на пар, поднимающийся над черным напитком. — Еще пять лет назад, до того как мир сошел с ума, в это рождественское утро я бы уже сидела в парадном платье, затянутая в корсет до рези в ребрах, готовясь к официальному приему в Зимнем на двести персон. Вокруг были бы сотни людей, произносящих фальшивые, заученные слова о благе монархии. Я бы улыбалась послам, которые втайне финансировали заговоры против нашей семьи, и кивала генералам, которые предали бы моего отца при первой же возможности. Я была окружена блестящей толпой, но чувствовала себя абсолютно, невыносимо одной. Как манекен в витрине дорогого магазина.

Она сделала маленький глоток, прикрыла глаза от удовольствия, а затем посмотрела ему прямо в лицо.

— А сейчас мы сидим в пустом дворце. Нас только двое. Никакой свиты, никаких расписаний, никаких протоколов. За окном — империя, ощетинившаяся пулеметами, а здесь… И впервые за всю свою жизнь я не чувствую одиночества.

Воронов усмехнулся одними уголками губ, намазывая масло на ломоть черного хлеба.

— Знаешь, Оля, когда я лежал в лазарете под Луцком, проклиная всё на свете и задыхаясь от собственной крови, я тоже много думал об одиночестве, — произнес он, и в его голосе проскользнула суровая, не прикрытая светским лоском окопная прямота. — На передовой ты всегда окружен людьми. Плечом к плечу. Ты дышишь с ними одним воздухом. Но когда начинается тяжелый артиллерийский обстрел, когда земля встает дыбом и небо чернеет от гари, ты кристально ясно понимаешь, что умирать каждому придется в одиночку. Никто не шагнет за тебя в пустоту. Я привык к мысли, что мой мир — это броня танка, приказ и грязь траншеи. Я никогда, даже в самом сумасшедшем бреду, не думал, что мне выпадет шанс защищать не просто абстрактную линию на штабной карте, а женщину, которая станет для меня всем.

Он протянул руку через стол и накрыл ее ладонь. Кожа к коже. Грубые, мозолистые пальцы солдата, навсегда сохранившие въевшуюся оружейную смазку, и тонкая, аристократическая кисть наследницы престола.

— Нам обоим пришлось пройти через настоящий ад, чтобы просто оказаться за этим столом и пить этот кофе, — добавил Михаил, поглаживая ее запястье.

Ольга переплела свои пальцы с его. Ее хватка была удивительно сильной.

— Мой отец считает, что государство должно быть механизмом. Бездушным, эффективным, карающим монолитом из стали и бетона. Он выжег в себе все эмоции, чтобы спасти страну, — ее голос чуть дрогнул, выдавая затаенную, глубокую боль за Николая. — Он требует того же от меня. Требует быть символом системы, а не живым человеком. И иногда мне становится по-настоящему страшно, Михаил. Страшно, что однажды я проснусь и пойму, что во мне не осталось ничего, кроме государственных интересов. Что я тоже превратилась в машину, подписывающую смертные приговоры с ледяным сердцем.

— Символы не пьют кофе по утрам, заваривая его на спиртовке, — мягко, но твердо перебил ее Воронов. — Символы не умеют так искренне, до слез смеяться, как ты смеялась вчера, когда мы гуляли по заснеженному Летнему саду и я упал в сугроб. Твой отец спас страну, взяв на себя немыслимый грех диктатуры. Но он живет в вечной, непроглядной зиме. А я не позволю, чтобы эта зима заморозила тебя.

Ольга слабо, но бесконечно благодарно улыбнулась.

— Для всего остального мира, для Государственной Думы, для Кривошеина, для министров и для надменной Европы я буду той «железной цесаревной», которую они хотят, а главное — должны видеть. Я буду принимать тяжелые решения, подписывать жесткие приказы и карать без пощады тех, кто поднимет руку на Империю. Я вынесу тяжесть этой короны, Михаил, потому что это моя кровь и мой долг. Но здесь… — она обвела взглядом небольшую, согретую камином комнату. — Здесь я хочу быть только твоей.

— Так и будет, — уверенно, как отдают не терпящий возражений приказ перед наступлением, ответил Воронов.«За этими тяжелыми дубовыми дверями я — князь Императорской крови, твой официальный консорт, генерал и твой щит. Я буду ломать хребты тем, кто попытается встать у тебя на пути или сплести заговор за твоей спиной. Но за этим столом я просто человек, который без памяти в тебя влюблен.»

Тишина снова опустилась на столовую, но теперь она была наполнена не напряжением, а глубоким, исцеляющим человеческим покоем. За окном, над Фонтанкой, начиналась метель. Колючий, злой снег с силой сек стекла двойных рам Аничкова дворца, ветер завывал в печных трубах, словно напоминая о жестоком, беспощадном мире, который ждал их за порогом. Мире политических интриг, шпионских игр, бешеной промышленной гонки и грядущих неизбежных войн на истощение.

Но в эти несколько утренних часов, в украденном у вечности Рождестве тысяча девятьсот двадцать первого года, им не было до этого ледяного мира никакого дела. Они сидели рядом, не размыкая рук, пили остывающий кофе и слушали мерный треск березовых поленьев. Империя могла подождать. Сейчас у них было нечто гораздо более важное, то, ради чего вообще стоило возводить эти стальные бастионы — право просто быть вместе.

Глава 72

Глава 72. Конституция сверху

Апрель 1921 года. Петроград, Зимний дворец.

За высокими окнами императорского кабинета звенела, переливаясь на весеннем солнце, ранняя петроградская капель. На Неве с глухим, утробным скрежетом ломался лед; огромные белые глыбы, сталкиваясь и крошась, тяжело ползли к морю мимо гранитных набережных. Природа сбрасывала с себя оцепенение долгой зимы, но в стенах Зимнего дворца это весеннее пробуждение было взято под строжайший, математически выверенный контроль. Никакого хаоса. Никакого стихийного ледохода в политике.

В центре кабинета, на массивном дубовом столе, покрытом темно-зеленым сукном, лежал объемный, в несколько сотен страниц документ. Он был переплетен в тяжелую темно-красную кожу, а на обложке тускло мерцало глубокое золотое тиснение: двуглавый орел и вязь имперского шрифта.

Николай стоял у окна, заложив руки за спину, и молча смотрел на реку. На нем был привычный, лишенный всяких украшений коричневый костюм.Последнее время он отказался от военной формы. В кабинете присутствовали трое людей, определявших архитектуру нового русского мира: премьер-министр Александр Кривошеин, министр внутренних дел Сергей Зубатов и глава обновленного Правительствующего Сената Анатолий Кони.

Восьмидесятилетний