Просто вернуться.... - ValmirWolfgard

не сможем закупить новейшие американские буровые машины! Без механизации наш уголь ляжет в земле мертвым грузом, а уральские заводы зимой встанут из-за нехватки топлива! Мы задушим собственную металлургию!

Ему с места жестко и методично оппонировал лидер фракции лояльных рабочих профсоюзов — крепкий, одетый в отличную шерстяную тройку выходец из путиловских мастеров, депутат Гусев.

— Ваши американские машины, господин Второв, не умеют сами спускаться в забой! — парировал Гусев, чеканя каждое слово. — Трактора, станки и броню строят живые люди! Если мы снизим вам налог, государственная казна недополучит колоссальные суммы. А это означает заморозку строительства трех новых рабочих больниц в Челябинске и двух технических училищ в Перми. Мы не позволим экономить на человеческом капитале! Больной, голодный и безграмотный пролетарий не даст вам угля, даже если вы обложите его импортными бурами. Это экономическая аксиома!

Премьер-министр Александр Кривошеин, сидя в правительственной ложе с непроницаемым лицом, виртуозно балансировал между этими мощнейшими фракциями. Как опытный дирижер, он сталкивал их лбами, заставлял искать компромиссы и в итоге неуклонно проводил через Думу законы, нужные Царю: о строительстве транссибирских дублеров, о колоссальных субсидиях на электрификацию Урала и развитии инфраструктуры.

А над всем этим кипящим экономическим котлом возвышалась Верхняя палата — Государственный Совет. Наполовину назначаемая личными указами Императора из числа высших сановников и проверенных генералов, наполовину выбираемая от земств, университетов и Академии Наук, она представляла собой бастион абсолютного государственного консерватизма. Это был тяжелый свинцовый фильтр, который безжалостно отсекал любой популизм, любую демагогию, случайно прорвавшуюся из нижней палаты. Ни один закон не мог вступить в силу без одобрения этих седовласых прагматиков.

В то же самое время, вдали от парламентских баталий, в тишине своего кабинета в Зимнем дворце Николай Второй стоял у огромного окна, выходящего на сверкающую под весенним солнцем Неву. Он наблюдал за работой этой колоссальной машины издалека и был абсолютно, глубоко доволен. Заводы строились, бюджет впервые за десятилетие был сведен с рекордным профицитом, а золотой запас страны, очищенный от кабальных западных долгов, стремительно рос благодаря бесперебойной работе сибирских и алтайских приисков.

Страна окончательно стала напоминать гигантскую, хорошо смазанную корпорацию. Царь был в ней непререкаемым, сакральным председателем совета директоров, обладающим абсолютным правом вето и собственной армией, а парламент — советом строптивых, но лояльных акционеров, занятых распределением прибыли.

Позади скрипнула тяжелая дубовая дверь. Николай, не оборачиваясь, узнал легкие, но твердые шаги. В кабинет вошла цесаревна Ольга. На ней было строгое темно-синее платье, подчеркивающее ее прямую, по-военному выправленную осанку. За последние месяцы, став супругой генерала Воронова и полноправной наследницей, она обрела тот политический вес и ту холодную уверенность, которые заставляли министров почтительно замолкать при ее появлении.

— Доброе утро, папа, — произнесла Ольга, подходя к столу, на котором лежали свежие экономические сводки. — Кривошеин передал отчет о вчерашнем голосовании. Бюджет министерства путей сообщения утвержден. Промышленники уступили профсоюзам в вопросе медицинского страхования шахтеров.

Николай медленно повернулся и посмотрел на дочь. В его глазах светилась усталая, но торжествующая мудрость человека, переигравшего саму историю.

— Они бьются за копейки, Оля, — негромко ответил Царь, подходя к столу и беря в руки тонкую папку с докладом Зубатова. — И пусть бьются. Это их уровень. Посмотри на это с высоты. Мы создали идеальную конструкцию. Взгляни на Европу: во Франции кабинеты министров падают каждые полгода из-за забастовок, в Германии инфляция сжирает сбережения бюргеров, британский парламент тонет в демагогии. А у нас — тишина, работающие конвейеры и растущий золотой запас.

Ольга опустилась в кожаное кресло, внимательно глядя на отца. В ее глазах не было слепого восторга; ум цесаревны был приучен искать уязвимости в любой системе.

— Не слишком ли много власти мы им отдаем? — задумчиво спросила она. — Сегодня господин Второв и ему подобные контролируют добычу угля и строительство дорог. Завтра они почувствуют свою силу и захотят контролировать военный бюджет или внешнюю торговлю. Буржуазия всегда стремится к абсолютной власти, ты сам учил меня этому. Что мы будем делать, если они потребуют отчета от Министерства обороны? Если они попытаются диктовать условия Михаилу и Генеральному штабу?

Николай усмехнулся. Это была жесткая, лишенная всяких иллюзий улыбка диктатора, уверенного в своей неуязвимости.

— Если они хотя бы на дюйм переступят красную черту, если они посмеют коснуться трех монополий Короны — армии, дипломатии или госбезопасности, — я распущу эту Думу одним указом. А генерал Зубатов в течение ночи очистит Таврический дворец так, что к утру там не останется ни одной бумажки. И они это знают, Оля. О, поверь мне, они это прекрасно знают.

Царь прошелся по кабинету, заложив руки за спину.

— Человеческая жадность и стремление к комфорту — это цепи куда более надежные, чем кандалы и расстрелы. Мы дали им возможность богатеть. Мы дали рабочим сытый паек и крышу над головой. Мы дали промышленникам рынки сбыта. Они не пойдут на баррикады, потому что им есть что терять. Революции делают голодные фанатики, которым нечего оставить в этом мире, кроме своих жизней. А наши «акционеры» слишком дорожат своими капиталами, чтобы рисковать ими ради иллюзии политического господства.

Ольга слушала, впитывая каждое слово. Это был мастер-класс управления Империей нового типа — безжалостной, технократической, построенной на прагматизме, а не на божественном праве или слепой вере.

— Внутренний фронт окончательно закрыт, — резюмировал Николай, останавливаясь у огромного глобуса. Он раскрутил его, и пестрые пятна государств слились в сплошную полосу. Царь положил ладонь на вращающуюся сферу, останавливая ее. Под его пальцами оказалась Европа.

— Мы залили фундамент бетоном и скрепили его сталью, — голос Императора зазвучал тише, но в нем появился угрожающий, вибрирующий металл. — Мы больше не боимся удара в спину. Но мы до сих пор заперты в границах, начертанных нам победителями в Версале. Они объявили нам бойкот, они отказались признавать наши новые границы, они надеются, что мы задохнемся в изоляции.

Николай поднял взгляд на Ольгу. В этот момент он не был ни любящим отцом, ни даже администратором. Он был Верховным Главнокомандующим державы, готовящейся к глобальной партии.

— Рапалльский договор с немцами дал нам технологии, но Германия сама больна и связана по рукам и ногам. Пришло время показать Парижу и Лондону, что изоляция закончилась. Мы накопили достаточно сил, Оля. Наши заводы выпускают танки тысячами, наши золотые резервы полны. Пришло время прорвать внешнюю блокаду и заставить их говорить с нами на наших условиях. Подготовь Михаила. Армия должна быть готова