Просто вернуться.... - ValmirWolfgard

Александра Федоровна мягко коснулась его руки.

— Она вернется, Ники. Обязательно вернется. Она просто должна была перевести дух после всех ужасов, которые мы пережили. Как и мы с тобой сейчас.

— Да, — Император откинулся на спинку кресла и посмотрел в окно. Поезд замедлял ход. Воздух, врывавшийся в приоткрытую форточку, неуловимо изменился. В нем больше не было степной пыли — появился терпкий, солоноватый запах, смешанный с ароматом нагретой хвои.

Они въезжали в Крым. Впереди их ждала Ливадия.

Николай закрыл глаза, вслушиваясь в стук колес. Он оставил Империю на пике ее мощи, доверив ее тем, кто был выкован из той же стали, что и он сам. И впервые за долгие, пропитанные кровью и напряжением годы, стальной Царь позволил себе роскошь просто быть уставшим человеком, едущим к морю.

Глава 76

глава76. Тени Востока

Июнь 1922 года. Крым, Ливадийский дворец.

Полуденный зной заливал Южный берег Крыма густым, тягучим золотом. В открытые окна Белого дворца вместе с непрерывным, оглушительным стрекотанием цикад врывался соленый запах теплого моря, смешанный с терпким ароматом нагретой хвои гималайских кедров и цветущих олеандров.

Николай Второй только что вернулся с долгой пешей прогулки по Солнечной тропе. Он принял прохладную ванну, переоделся в легкую полотняную блузу и светлые брюки и заперся в своем рабочем кабинете на втором этаже. Здесь, вдали от лязга петроградских заводов, от парламентских баталий и докладов контрразведки, время текло совершенно иначе. Оно не мчалось вперед со скоростью локомотива, а замирало, давая возможность оглянуться назад.

Император подошел к массивному столу орехового дерева, сел в глубокое кресло и достал из нижнего, запирающегося на ключ ящика толстую тетрадь в переплете из темно-зеленой сафьяновой кожи. Это был не государственный дневник, где он сухим телеграфным стилем фиксировал встречи с министрами. Это были мемуары.

Николай решил писать их не для публикации, не для придворных историков, которые все равно переврут факты в угоду эпохе. Он писал их для Ольги и Алексея. Для тех, кому предстоит нести этот тяжелейший крест после него. Он хотел, чтобы его дети знали не только «Стального Царя», расстрелявшего революцию, но и того неуверенного, живого человека, которым он когда-то был. Человека, которого жизнь долго и мучительно перековывала на наковальне потерь.

Он обмакнул перо в золотую чернильницу, на мгновение задумался, глядя на танцующие в лучах света пылинки, и вывел на чистом листе ровным, летящим почерком:

«Осень 1890 года. Путешествие на Восток. Мой брат Георгий…»

Перо заскользило по бумаге, и стены Ливадийского кабинета растворились, уступая место соленому ветру океана и призракам молодости, которых Николай не вспоминал уже очень давно.

'Мне было двадцать два года, когда мой Незабвенный Родитель, Император Александр Третий, принял решение отправить меня в грандиозное морское путешествие. Официально это называлось завершением образовательного курса Наследника Цесаревича. Я должен был увидеть мир не из окна кареты, а пересечь океаны, познакомиться с правителями Азии, побывать в Египте, Индии, на Цейлоне, в Сиаме и, наконец, в загадочной Японии, чтобы оттуда через Владивосток и всю Сибирь вернуться домой.

Но для меня самым главным в этом путешествии была не экзотика заморских стран. Главным было то, что вместе со мной на борт фрегата «Память Азова» поднялся мой младший брат — Великий Князь Георгий Александрович. Мой Жорж'.

Николай остановился, закрыл глаза, и перед его внутренним взором с пугающей ясностью возникло смеющееся, живое лицо брата. Жорж. Любимец матери, всеобщий баловень, душа любой компании. В отличие от застенчивого, погруженного в себя Николая, Георгий был искрой, фейерверком. Он обладал невероятным, искрометным чувством юмора и был единственным человеком в семье, кто мог заставить их сурового, похожего на медведя отца смеяться до слез своими меткими, беззлобными шутками. Жорж был высоким, стройным, блестящим морским офицером. Ему прочили великое будущее.

Но за этой ослепительной жизнерадостностью скрывалась страшная, неумолимая тень.

«Жорж поехал со мной не только ради дипломатии, — продолжил писать Царь, и его почерк стал жестче, врезаясь в бумагу. — Он поехал лечиться. Врачи, эти самоуверенные слепцы в сюртуках, убедили отца, что долгий морской переход и жаркий климат Индийского океана исцелят брата от начинающейся чахотки. Они говорили о пользе морской соли и теплого ветра. Какая чудовищная, роковая ошибка».

Память безжалостно перенесла Николая в тесные коридоры крейсера «Память Азова». Он вспомнил, как они прошли Суэцкий канал и вышли в Красное море. Жара стояла невыносимая, адская. Металл палубы раскалялся так, что плавилась смола в пазах, а в каютах нечем было дышать. Для Николая, полного сил юноши, это было тяжелым, но приключением. Для Жоржа этот зной стал приговором.

«Вместо того чтобы крепнуть, мой брат угасал на глазах. Влажная, тяжелая жара тропиков не исцеляла его легкие, она их разрушала. По ночам, лежа в своей каюте, я не мог уснуть. Сквозь тонкую переборку я слышал, как Жорж задыхается. Этот глухой, надрывный кашель, рвущий грудь, преследовал меня повсюду. Утром он выходил на палубу, бледный как полотно, с лихорадочно горящими глазами и запавшими щеками, но всё равно пытался шутить с офицерами. Он был так храбр, мой маленький Жорж. Он до последнего не хотел признавать, что побежден».

Император прервал письмо, отложил перо и взял со стола стакан с ледяной водой. Горло внезапно пересохло. Боль потери, притупившаяся за тридцать лет государственных катастроф, вдруг резанула по сердцу с первозданной силой.

Он вспомнил Бомбей. Январь 1891 года. Экзотический, шумный индийский порт, запахи специй, нечистот и благовоний. Именно там судовой врач, бледный и трясущийся от страха перед гневом Наследника, вошел в каюту Николая и произнес приговор: «Великому Князю Георгию Александровичу категорически нельзя продолжать плавание. Климат убивает его. Тропическая лихорадка на фоне чахотки… Если он пойдет с вами в Японию, Ваше Высочество, мы не довезем его живым. Он должен немедленно вернуться в Европу».

'День нашего расставания в Бомбее стал для меня днем, когда закончилась моя юность, — писал Николай, и в тишине Ливадийского кабинета раздавался лишь скрип пера. — *Жоржа перевели на крейсер «Адмирал Корнилов», который должен был увезти его обратно, в Средиземное море, а оттуда — в Россию. Я провожал его на палубе. Он стоял у борта, кутаясь в плед, несмотря на индийскую жару. Его лицо осунулось, глаза казались огромными.

— Ничего, Ники, — сказал он мне тогда, пытаясь улыбнуться своими потрескавшимися губами. — Я просто