Просто вернуться.... - ValmirWolfgard

Глава 74

Глава 74. Рапалльский триумф

Апрель 1922 года. Генуя — Рапалло, Италия.

Итальянская Ривьера встречала европейских дипломатов ослепительным весенним солнцем, дурманящим ароматом цветущих магнолий и соленой свежестью Лигурийского моря. В роскошном Генуэзском палаццо Сан-Джорджо, под старинными фресками, изображавшими триумфы средневековой республики, кипели нешуточные страсти. Здесь, в атмосфере показной роскоши и непрерывных банкетов, проходила Генуэзская международная конференция — грандиозный форум, на котором страны-победительницы Антанты собирались окончательно закрепить свой Версальский диктат.

Лондон и Париж намеревались разделить послевоенную Европу на победителей, имеющих право диктовать условия, и «стран-изгоев», обязанных покорно платить по счетам и плясать под дудку западных капиталов.

Впервые с момента окончания Великой войны на форум такого уровня была официально приглашена делегация Российской Империи. Британский премьер-министр Дэвид Ллойд Джордж и глава французской делегации Луи Барту потирали руки в предвкушении грандиозной дипломатической расправы. Они пребывали в сладостной иллюзии, взращенной их собственной разведкой. Западные политики были абсолютно уверены: русские приехали в Геную просить инвестиций, умолять о кредитах и каяться, задыхаясь в многолетней экономической изоляции.

Французы уже заготовили и отпечатали ультимативный список политических и экономических требований. В обмен на снятие торговой блокады Париж и Лондон требовали от Николая Второго немедленной выплаты всех колоссальных довоенных долгов, отмены государственной монополии на внешнюю торговлю и, самое главное, допуска британских и французских концессий к стратегическим ресурсам — в первую очередь, к бакинской нефти и сибирскому золоту. Они собирались разговаривать с русскими языком метрополии, обращающейся к туземцам.

Германская делегация, возглавляемая министром иностранных дел Вальтером Ратенау, находилась в Генуе в еще более унизительном, почти рабском положении. Немцев, представителей некогда великой державы, откровенно держали в прихожей конференции. Их не пускали на закрытые заседания, с ними обращались как с нашкодившими, провинившимися школьниками, постоянно угрожая новыми контрибуциями, санкциями и оккупацией промышленных зон, если Веймарская республика посмеет хотя бы на день задержать выплату репараций.

Но высокомерная, опьяненная своей победой Антанта не знала одного: настоящая, главная игра этой конференции уже была сыграна за закрытыми дверями, вдали от хрустальных люстр палаццо Сан-Джорджо.

Поздним вечером 16 апреля глава русской делегации, граф Алексей Алексеевич Игнатьев, тайно покинул свой роскошный номер в генуэзском отеле. Император Николай неспроста перевел этого холодного, расчетливого профессионала из начальников военной контрразведки в дипломаты для особых поручений. Игнатьев был не просто послом; он был оперативником высочайшего класса.

Воспользовавшись ночной грозой, внезапно обрушившейся на побережье, Игнатьев блестяще оторвался от приставленных к нему французских филеров из «Сюрте Женераль». Сменив два экипажа и пройдя проходными дворами, он сел в неприметный автомобиль, который на огромной скорости умчал его по извилистой прибрежной дороге в соседний, тихий курортный городок Рапалло.

Там, в скромной, лишенной всякого пафоса гостинице «Санта-Маргерита», его уже ждали сгоравший от нервного напряжения Вальтер Ратенау и представители германского Рейхсвера в штатском.

В неприметном, тесном номере на втором этаже, при тусклом свете керосиновой лампы (электричество в городке отключилось из-за грозы), на простой деревянный стол легли бумаги, которым суждено было навсегда, безвозвратно изменить баланс сил на Европейском континенте.

— Господин министр, — Игнатьев, не тратя времени на расшаркивания, положил перед Ратенау текст договора, отпечатанный на русском и немецком языках. — Мой Государь уполномочил меня подписать этот документ сегодня ночью, без всяких проволочек, согласований и поправок. Мы больше не будем играть в комедии, срежиссированные господином Ллойд Джорджем. Пришло время взорвать их карточный домик.

Вальтер Ратенау, тонкий интеллектуал, философ и глубоко уставший человек, несший на своих плечах весь позор Веймарской Германии, медленно пробежал глазами по тексту. Его руки, державшие лист плотной бумаги, слегка дрогнули.

Это был открытый, всеобъемлющий и абсолютно равноправный договор между двумя величайшими изгоями Европы.

Статья первая: Россия и Германия взаимно отказываются от возмещения любых военных расходов и убытков, причиненных друг другу в ходе Великой войны. Никаких репараций, никаких претензий. Нулевой вариант.

Статья вторая: Немедленное восстановление дипломатических и консульских отношений в полном, безоговорочном объеме.

Статья третья: Режим наибольшего благоприятствования в торговле. Отмена любых таможенных барьеров, пошлин и запретов на перемещение капиталов.

Но оба человека в этой полутемной комнате прекрасно знали, что за этими сухими, корректными дипломатическими формулировками скрывалось нечто гораздо большее. Этот договор был легальной, непробиваемой крышей для того колоссального секретного военно-технического сотрудничества, о котором Император Николай и генерал фон Сект договорились еще в 1919 году.

Теперь немецкие инженеры, запрещенные Антантой чертежи авиационных моторов, химические патенты, точнейшие цейсовские прицелы и турбины могли совершенно легально, непрерывными эшелонами ехать в Россию под видом гражданского экспорта. А в обратном направлении, спасая Германию от неминуемого голода и гиперинфляции, широкой рекой текли русское зерно, бакинская нефть, уральский металл и чистое золото.

— Это разорвет Версальскую удавку на шее моей страны, — тихо, почти с благоговением прошептал Ратенау, глядя на бумаги. — Но вы понимаете, граф, какой будет реакция? Франция придет в абсолютное бешенство. Клемансо и Барту воспримут это как личное оскорбление. Они могут ввести войска в Рур!

— Пусть бесятся, господин министр, — Игнатьев холодно усмехнулся, доставая из внутреннего кармана фрака массивное золотое перо. — Французские пушки не дострелят до Москвы и Петрограда, а хваленый британский флот при всем желании не сможет потопить наши товарные поезда, идущие по суше. Вы больше не одни. Мы подпираем вас спиной. Вы подписываете договор, господин Ратенау?

Германский министр иностранных дел взял ручку. Он посмотрел в окно, по которому хлестали струи лигурийского дождя.

— Этим росчерком пера я подписываю смертный приговор изоляции Германии. И, вполне возможно, смертный приговор себе самому, — грустно, но с непреклонной твердостью улыбнулся он. (Ратенау, обладавший даром провидца, не ошибся: он еще не знал, что всего через два месяца германские правые радикалы, ослепленные ненавистью, расстреляют его автомобиль в Берлине, но историческое дело всей его жизни было сделано).

Перо с легким шорохом заскользило по бумаге, оставляя жирные чернильные росчерки. Подписи были поставлены. Судьба Европы развернулась на сто восемьдесят градусов.

Утро 17 апреля. Дворец Сан-Джорджо, Генуя.

На утреннем пленарном заседании царила атмосфера снисходительного триумфа. Британская и французская делегации приготовились, наконец, зачитывать свой ультиматум русским и немцам. Журналисты со всей Европы наточили карандаши, готовясь описывать историческое унижение Российской Империи. Ллойд Джордж вальяжно развалился в резном кресле, покуривая сигару и переговариваясь с Барту.

Граф Игнатьев, в безупречно сидящем фраке, с непроницаемым, как у сфинкса, лицом, поднялся со своего места и направился к главной трибуне, вежливо попросив слова.