Просто вернуться.... - ValmirWolfgard

Мы обнялись. Его плечи под шинелью были тонкими, как у ребенка. Когда шлюпка увозила меня обратно на «Память Азова», я смотрел, как «Корнилов» разворачивается и уходит к горизонту. В тот момент меня накрыло чувство абсолютного, космического одиночества. Я понял, что он не поправится. Я физически ощутил, как смерть впервые подошла вплотную к нашей семье и забрала самого светлого из нас'.*

(Георгий так и не выздоровел. Он мучительно умирал долгие восемь лет, запертый врачами в горном кавказском Абастумани, вдали от семьи, двора и моря, которое так любил. Он умер в 1899 году, задохнувшись кровью во время одинокой поездки на мотоцикле. Его смерть пробила в душе Николая первую настоящую, невосполнимую брешь).

Царь обмакнул перо, готовясь перейти к следующей, самой страшной части того путешествия.

*'Я продолжил путь один. Цейлон, Сингапур, Сайгон… Всё это слилось для меня в пеструю, но лишенную радости череду официальных приемов. Я механически улыбался раджам и губернаторам, а сам думал о Жорже.

А затем мы прибыли в Японию. Страну Восходящего Солнца. Страну, которая навсегда оставила на мне свою метку'.*

Николай инстинктивно, не отдавая себе отчета, поднял левую руку и коснулся головы чуть выше виска. Там, под седеющими волосами, навсегда остался длинный, глубокий шрам — след от удара, который едва не изменил ход мировой истории.

Он закрыл глаза и снова, в тысячный раз, увидел эту сцену в городе Оцу. Апрель 1891 года. Узкая, украшенная фонариками улица. Толпа японцев, кланяющихся до земли. Он едет в рикше вместе с греческим принцем Георгом. Жара, пыль, усталость. И вдруг — резкое движение сбоку. Полицейский из оцепления, самурай-фанатик Цуда Сандзо, выхватывает из ножен двуручный меч и с диким криком бросается к его рикше.

'Я до сих пор помню этот свист рассекаемого воздуха и ослепительную вспышку боли, — вывел Николай на бумаге. — *Первый удар меча скользнул по моей голове, разрубив шляпу до кости. Кровь мгновенно залила лицо, ослепив меня. Я выскочил из рикши. Японец замахнулся для второго, смертельного удара. Если бы не принц Георг, отбивший клинок своей бамбуковой тростью, моя жизнь закончилась бы там, на грязной мостовой Оцу, в двадцать два года.

Пока мне перевязывали рану, пока японские сановники падали ниц, вымаливая прощение за этот позор, я сидел в ближайшем доме, прижимая окровавленное полотенце к голове, и смотрел на свои руки, перемазанные кровью. Моей собственной кровью.

В тот день, в Японии, я получил самый главный урок в своей жизни. Урок, который мне не могли преподать ни учителя-генералы, ни дипломаты.

Я понял, что помазанник Божий уязвим. Что монарший титул, золото и свита не защитят тебя от фанатика с клинком или бомбой. Что смерть не делает различий между цесаревичем и уличным нищим. Там, в Оцу, истекая кровью вдали от Родины, потеряв брата, я навсегда распрощался со своими юношескими иллюзиями. Я осознал, что мир вокруг — это не парадный зал Зимнего дворца. Это жестокая, непредсказуемая арена, где право на жизнь и власть нужно защищать силой, сталью и кровью'.*

Николай медленно отложил перо. Страница была исписана до самого конца. Чернила еще блестели, отражая солнечный свет.

Он смотрел на написанные строки и думал о том, как странно закольцевалась его судьба. Если бы не болезнь Жоржа, оставившая его в тягостном одиночестве, если бы не самурайский меч в Оцу, показавший ему истинную цену человеческой жизни и уязвимости власти, стал бы он тем Царем, который в марте семнадцатого года отдал приказ выкатить пулеметы на улицы Петрограда?

Наверное, нет. Тот мягкий, застенчивый Ники, которым он был до Восточного путешествия, скорее всего, подписал бы отречение, уступив давлению толпы и генералов. Тот Ники позволил бы растерзать свою семью и разрушить страну.

Но самурайский меч в Оцу и смерть брата убили того слабого юношу. На его месте вырос жесткий, прагматичный диктатор, который усвоил одно: в критический момент можно рассчитывать только на свою волю и на готовность ударить первым. Он не сдал Империю в семнадцатом, потому что слишком хорошо помнил вкус собственной крови в девяносто первом.

Царь закрыл сафьяновую тетрадь и повернул ключ в замке нижнего ящика стола. Мемуары подождут. Прошлое было оплакано, проанализировано и заперто на замок.

Глава 77

Глава 77. Трибуна Лиги Наций

Сентябрь 1922 года. Женева, Швейцария.

Ранняя швейцарская осень красила склоны Альп в медовые и багряные тона. Воды Женевского озера, безмятежные и холодные, отражали безупречно чистое небо. В этом оазисе европейского благополучия, не тронутом разрушениями Великой войны, собрался высший свет международной дипломатии. Здесь, в роскошных залах, украшенных лепниной и хрусталем, заседала Ассамблея Лиги Наций — грандиозный политический проект, задуманный американским президентом Вудро Вильсоном как идеальный инструмент поддержания вечного мира.

Однако за красивыми фасадами и высокими речами о равенстве народов скрывалась куда более прозаичная и циничная реальность. На деле этот международный клуб стремительно, буквально за пару лет, превратился в уютную, закрытую гостиную победителей. В этой гостиной две главные колониальные империи — Великобритания и Франция — комфортно расположились в креслах у камина, навязывая свою суровую волю более слабым, побежденным или зависимым государствам. Они диктовали границы, назначали контрибуции, делили мандаты на Ближнем Востоке и наслаждались иллюзией своего абсолютного, непререкаемого мирового господства.

Но в этот ясный сентябрьский день в их уютной гостиной не просто выбили окна. В нее въехал бронированный локомотив.

Зал заседаний гудел, как огромный, растревоженный улей. Делегаты перешептывались, собирались в возбужденные кучки, обменивались нервными взглядами и телеграммами. Атмосфера была наэлектризована до предела. Причиной этой беспрецедентной паники стало событие, которого никто в Европе не ожидал еще несколько месяцев назад.

На трибуну Ассамблеи, под вспышки магниевых ламп репортеров, медленно, с достоинством аристократа, не привыкшего суетиться, поднялся глава делегации Российской Империи, новоиспеченный министр иностранных дел граф Алексей Алексеевич Игнатьев.

Его появление в Женеве само по себе было политическим землетрясением, сдвигом тектонических плит. Российская Империя, которая в течение последних четырех лет находилась в глухой изоляции, отгородившись от Запада стеной пулеметов и презрительным молчанием, вдруг официально заявила о своем вступлении в Лигу Наций. И сделала это не одна. Россия вошла в двери Дворца Наций одновременно со своим новым стратегическим партнером — Веймарской Республикой, приведя побежденную Германию за руку, как равную, ломая все версальские запреты.

Глава британской делегации, министр иностранных дел лорд Джордж Натаниэль Керзон, сидел в первом ряду. Бывший