Тьма у трона - Элиот Лилит

Упрек был неожиданным и оглушительным – будто в упор выстрелили из пушки. Алексей задохнулся.

– Ваше величество… Если бы я знал, как это сделать…

– …то, конечно, не стал бы скрывать от меня единственный путь к спасению? – Улыбка императора была такой же зимней, как взгляд. – Иногда мне страшно: а вдруг я ошибся и ты куда лучший лжец, чем я думаю? Должен же Александр был научить тебя хоть чему-то.

Горло сдавило. Алексей привык, что люди несправедливы к нему: он был Темным и справедливости не заслужил. Но Александр… Он снова и снова вспоминал мальчика, улыбавшегося ему с берега Белого озера, и грудь заполняла жгучая пустота. Александр улыбался теперь так редко…

– Ваше величество, цесаревич вам не лгал. Ни про Бонапарта, ни про письма Шевалье…

Резкий, как выстрелы, смех оборвал его на полуслове.

– Нет, все-таки ты дурак, а не лжец. Мне следовало не спускать руку с твоего ошейника, и тогда ты остался бы моим. А теперь уже поздно, – император прерывисто вздохнул. – Не будь Александр таким трусом, мне бы следовало его бояться. Думаешь, я не знаю, что у него на уме? Думаешь, не знаю, куда он постоянно ездит, кого слушает, о чем мечтает? Он отрекся от меня в день, когда я позволил тебе испачкать руки в крови, чтобы возвести меня на престол. Да, позволил! – его глаза сверкнули. – Иначе тебя следовало бы повесить. А я этого не сделал, и ты знал, что не сделаю. Никто не откажется от короны, когда тебе приносят ее на бархатной подушке, сколько бы крови и пепла на нее ни налипло. Вот тогда Александр понял, что это не веселые игры, не представление, в котором мы все участвуем, и что убитые не встают с пола под аплодисменты зрителей. Не веришь? Не веришь, что он мечтает о моей смерти? Что ж, пусть мечтает – может, и домечтается. Вокруг меня уже много месяцев плетется заговор, и мой наследник – в его центре. Или был бы, найдись в нем хоть немного мужества.

– Да что вы такое говорите? – Алексей не верил своим ушам.

– Мое счастье, что он трус и чистоплюй. – Император, точно не слыша, быстро-быстро перебирал пальцами. – Мое счастье, что у него нет человека, готового испачкать руки в крови, чтобы передать ему корону. Пока нет.

– Ваше величество, вы не можете в самом деле в это верить. Александр бы никогда…

– Не смей говорить так, будто его знаешь! – Ярость императора полыхнула так стремительно, что на миг мир утонул в раскаленной вспышке. Алексей не понял, как император оказался перед ним, не понял, когда тот начал кричать ему прямо в лицо: – Старая гадюка вскормила его своим молоком, а вы все готовы поверить в любую ложь, стоит ему улыбнуться или грустно вздохнуть! Даже ты! Ты должен был быть самым верным моим человеком, а вместо этого пляшешь под дудку гамельнского крысолова и готов поверить в то, что я безумен!

– Я никогда не думал, что вы безумны! – Алексей был бы рад отпрянуть, но вцепившаяся в ворот рука прочно держала на месте.

– Правда? – Глаза императора сузились в две тонкие щели. Горячее рычание оцарапало щеку: – Ну так скажи мне, какого черта ты даже не заикнулся о своих снах?

Пол ушел из-под ног. Алексей уже скорее висел, чем стоял на подгибающихся ногах. Это невозможно. Интриги, чужие секреты, ложные рапорты – все этого могло выплыть наружу и выплывало. Но никто, кроме него, не знал о видениях, прорубившихся к нему сквозь время. Только Александр, но Александр бы никогда о них не заговорил.

– Ты так и не понял, что это были не только твои сны? Это я призвал память крови на помощь, и мои предки мне ответили. – Алексей задыхался, сжигаемый чужой яростью и чудовищным осознанием. – Я скажу тебе, почему ты держал язык за зубами. Ты боялся, что я это сделаю – то, что сделал со своим сыном Петр Великий. Так же, как Александр молчал о Петропавловской крепости, потому что боялся, что я скормлю колодцу его. Вы все считаете меня монстром! Мой собственный сын, мой Темный…

Пальцы на вороте разжались, и Алексей жадно глотнул воздух, будто все это время император сжимал его горло. В мутном от боли сознании не укладывалось ничего из того, что он слышал.

– Ваше величество…

Но император уже стоял к нему спиной.

– Ваше величество, пожалуйста…

– Убирайся. – Император подхватил прислоненную к столу трость и тяжело оперся на нее. – Убирайся и не появляйся в Петербурге, пока я жив. Может быть, не так уж и долго осталось.

Алексей отчаянно сопротивлялся черной волне, грозившей захлестнуть его с головой, лишить последнего разума. Он стоял на коленях, хотя не помнил, как упал, и никогда еще так не жалел, что пережил каждую битву, в которую бросал его этот проклятый город. Собрав остатки мужества, он прохрипел:

– Ваше величество, есть третий способ.

– Какой еще третий способ? – Император даже не обернулся.

Давно забытые воспоминания шевельнулись в закромах памяти. Человек по имени Фридрих Вильгельм и картины на стенах древней пирамиды.

«И еще чаще мне снится, что я выпиваю по капле тебя. А ты – позволяешь мне».

– Третий способ вам помочь. Я не знаю точно, как это делается, но Светлый может поглотить Темного, если он… если они связаны. Вы помните, что нашли Бонапарт с Германом? Это можно сделать, можно хотя бы попытаться. Если сработает…

Император медленно повернул голову.

– Ты что же, предлагаешь мне сожрать твое сердце? – он как будто шутил, да и сам Алексей с трудом верил, что происходящее – реальность. Грань между грезами и явью истерлась так же, как грань миров на рубеже веков.

– Да, – выдохнул он. И даже не смог прибавить «ваше величество». – Да.

Что-то слепяще врезалось в скулу, разошлось огненными кругами боли. Мир крутанулся, налетел паркет. На пальцах, метнувшихся к рассеченной щеке, осталась кровь.

– Убирайся! – заорал император, потрясая тростью. – Как ты смеешь! Как ты… Убирайся! Вон из моего кабинета! Вон!

Будто какая-то волна вынесла Алексея за порог. Держась за пылающую щеку, он побрел по коридору, шатаясь и спотыкаясь на каждом шагу. За окнами светало, но поднимающееся солнце было черным. Света не осталось, нигде. Он завернул за черный угол, чуть не перелетел через черную балюстраду, заковылял по черным ступеням. В нем не было тьмы, но тьма была вокруг – везде, в каждом клочке стен,