Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

с кровавою бойней. Да в плен и не сдавались — стоит отдать им должное, отважным воинам Запада, приведённым на погибель бездарными полководцами. Укрывались скутумами и гоплонами, пытались атаковать, с остервенением кромсая врагов, стремясь вырваться. Один раз, когда бросилась вперёд сразу тысяча кавалеристов во главе с консулом Публием Крассом, почти сумели, но Аландр с сотнею наскоро собранных под руку всадников остановил этот прорыв. С Крассом он сошёлся лично, иссёкши до того с два десятка отпрысков лучших фамилий Рима, с достойным упрямством пытавшихся повалить неприятельского вождя. Консул сумел парировать лишь первый удар, вторым, переломав пополам спафу, Аландр отсек Крассу голову.

Остатки турм повернули и загнали обратно в кольцо. И вновь летели стрелы. Избиение прекратили лишь под вечер, когда от гигантского союзного войска осталось едва лишь несколько тысяч перераненных, едва державшихся на ногах людей.

Только сейчас Аландр велел опустить луки, ибо стрелки опустошили по несколько сагайдаков, а тетивы ослабли настолько, что неспособны были с убийственной силой бросить стрелу. Врагов обезоружили, погнали прочь с поля. Утомлённые долгим сражением варвары принялись за занятие, столь лю'бое сердцу каждого воина. Живые обирали павших, победители собирали последнюю дань с побеждённых. Аландр не обращал на это внимания: таковы жестокие законы войны.

Но вдруг обратил внимание на некоего воина, чьё лицо показалось смутно знакомым. Богатые доспехи его, выдававшие офицера, были иссечены стрелами и рубящими ударами, лицо залито кровью. Но воин смотрел, не отрываясь, прямо в глаза Аландру, и тот признал его, жестом приказав подойти.

— Я помню тебя, — вымолвил Император. — Ты тот самый стратег, что бы отпущен мною после взятия Александрии.

— Да! — с вызовом ответил пленник. — Я — Эхекрат.

— Ты обещал встретить меня в Фермопилах. Отчего я не видел тебя?

— Зато я встретил тебя здесь, в Иллирии.

Аландр усмехнулся.

— Неудачная, прямо скажу, для тебя встреча.

Эхекрат не нашёлся с ответом, но смотрел по-прежнему с вызовом. Аландр стащил с головы шлем и провёл громадною пятерней по слипшимся волосам.

— Иди с миром, — вымолвил он. — Я отпускаю тебя.

— Ты полагаешь, нас ждёт мир?

— А ты полагаешь, найдутся ещё готовые умирать?

— Я надеюсь на это.

— Тогда тем более ступай.

Эхекрат сделал шаг к возвышавшемуся над ним на коне Аландру.

— А ты не боишься, что делаешь ошибку, отпуская меня?

— Бояться? — Аландр удивился этим словам. — Нелепо. Кроме того, я волен делать ошибки. Я отпускаю тебя не из милосердия или жалости. Просто порой я испытываю необъяснимую слабость к людям. Порой…

Жестом давая стратегу понять, что он свободен, Аландр тронул коня, направляя его прочь. Жестокая решимость сверкнула в глазах Эхекрата. Он сделал шаг следом, правой рукой обхватив кисть левой, где тускло сверкнула рукоять тонкого, словно змея стилета. Но тут же остановился, словно споткнувшись. Сейчас он не мог ударить: слишком много глаз следили за каждым его движением.

Но кто знает, не подарит ли Судьба третьей встречи? Она редкая, прихотливая интриганка, Судьба! Кто знает?..

17.4 Карнеад произносит слово. Омту убивает себя. Карнеад — новый Омту

Размеренна и неспешна жизнь Кемта. Ничто — ни война, ни мор, ни иная беда — неспособно возмутить спокойное течение Хапи.

Египет привык к тому, что властители время от времени меняются. Одна за другой воцарялись династии фараонов-египтян, представлявшие столицы Верха и Низа. Феллахи воспринимали это спокойно. Приходили правители-иноземцы — ливийцы и эфиопы — и правили в почёте и достоинстве. Персы взяли страну фараонов без боя. Для македонян покорение плодородной долины оказалось весёлой прогулкой.

Пожалуй, лишь единожды во всей своей истории дети Хапи яро восстали против завоевателей. То были гиксосы, цари-пастухи, пытавшиеся навязать земледельцам своих кочевых богов, свою веру, свои традиции — враждебное, кажущееся злобным. Пытались навязать насильно, не считаясь с менталитетом оседлого народа, разительно отличавшегося от кочевнического. Потому-то и были свергнуты оружием, хотя и процарствовали, если верить традиции, без малого сотню лет.

Новые пришельцы ничем египетскому естеству неприемлемым себя не проявляли. Более того, они посчитали обременительным само завоевание страны, ограничившись взятием Александрии. Ещё более того, даже Александрию они после успешного штурма оставили в покое, поставив у власти Сосибия — того самого, что был фаворитом Отцелюба, а при падении города благоразумно укрылся в доме у самого ничтожного из своих слуг. Царём себя Сосибий расчётливо провозглашать не стал, назвавшись эпистатом, изменений в устройстве державы также не произвёл — ни к чему они были ему, изменения. Главное, всё было спокойно; главное, всё было тихо; главное, всё оставалось неизменным.

И потому никто не полюбопытствовал, откуда взялся неведомый мальчик, вдруг объявившийся в городке Омбос, мало кому известном, укрывшемся в самых южных пределах державы. Да никто и не видел этого мальчика, привезённого жрецом Омту под покровом ночи. Никто, кроме разве что ничтожного человека, насовсем, казалось, обосновавшегося в тени дувала у дороги, ведшей к дому жреца. Но и это не внесло никаких изменений в размеренную жизнь. Никаких…

Бежало время, сноровисто, тягуче. День сменялся днём, месяц месяцем, году последовал год. Один, потом второй. И ничто не менялось ни в жизни Кемта, ни в жизни жреца Омту триста шестьдесят девятого по счёту, приютившего совсем маленького ещё мальчика, диковатого и молчаливого, сторонившегося сверстников, исподлобья взиравшего на взрослых. Издалека, из-за морей и пустынь приходили известия о всё новых победах варваров, захвативших Карфаген, прошедших через Фракию, Македонию и Элладу, напрочь, как шептались, перебивших громадное войско ромеев, карфагенян и эллинов в неведомой Иллирии. Но ничего не менялось в жизни Кемта, неспешной и тихой. Ничего!

— Увы, ничего! — пробормотал Омту триста шестьдесят девятый по счёту. Он в какой уже раз пытался разговорить мальчика Карнеада, но тот молчал, упрямо молчал, уставив прямо перед собой испуганные чёрные глазёнки. Словно не понимал, чего от него добиваются. Хотя, как знал Омту, вполне сознавал всё прочее, в практических делах и играх проявляя себя смекалистее прочих сверстников. В практических делах и играх, а вот говорить упрямо отказывался. — Ну, скажи, хотя бы одно только слово! — настаивал жрец.

Одно лишь слово и Хозяин будет спасён, и обретёт свободу. Так гласило пророчество, изречённое перед смертью Омту — под порядковым номером триста шестьдесят пятым, уловившим краешком духа последнюю волю Хозяина, произнёсшего: Слово! И Омту требовал этого слова, но мальчик упрямо молчал. И оставалось одно — ждать. Ждать, ибо спешить было некуда: размеренна и неспешна жизнь Кемта.

День проходил за днём… День начался, как обычно. Омту поднялся, едва светало, подоил коз, приготовил завтрак. Во время трапезы он обратил внимание