Утонувший великан - Джеймс Грэм Баллард

– Ну, я… – заговорил Конрад, но дядя тронул его за плечо.

– Джеймс, мы должны идти. Можем считать, что мы вполне поняли друг друга.

– Очевидно, пока что не можем. – Доктор Маттеус снова поднял руку, нахмурившись из-за небольшого шума. – Я задержу его всего на минутку, Тео, но если я не скажу ему, то этого не сделает никто, и уж точно не доктор Найт. Конрад, тебе уже исполнилось семнадцать?

Конрад кивнул, и доктор продолжал:

– В такие годы, насколько я помню, думаешь, что жизнь будет длиться вечно. Наверное, человек в это время пребывает настолько близко к бессмертию, насколько это вообще реально. Однако, становясь старше, все больше и больше убеждаешься в том, что все стоящее имеет конечные границы, в основном временны'е – от самых обычных вещей до самых важных, до брака, детей и так далее, даже и до самой жизни. Жесткие границы, очерченные вокруг вещей, придают им индивидуальность. Нет ничего ярче этого бриллианта.

– Джеймс, это уже чересчур…

– Уймись, Теодор. – Доктор Маттеус уже почти поднялся в постели. – Попробуй, Конрад, объяснить доктору Найту, что только из глубокого уважения к жизни мы не хотим искусственно продлевать ее. Тысячи четких линий разделяют нас с тобой, мальчик, – это разница в возрасте, характере и жизненном опыте, различие в самом времени. Ты должен сам заработать все, что делает тебя личностью. Не выйдет взять это у постороннего, а уж у мертвеца – и подавно.

Конрад обернулся, когда распахнулась дверь. Сестра-настоятельница ждала их в холле. Она кивнула дяде. Ожидая, пока дядя распрощается с умирающим, Конрад поправил протез. Когда монахиня подошла к постели, он увидел на шлейфе ее накрахмаленного платья кровь.

Они снова шли мимо конторы гробовщика; Конрад устало опирался на свои палки. Старики в своих садиках приветливо махали им, и дядя Теодор сказал:

– Увы, но он, кажется, подшучивал над тобой, Конрад. Не ожидал от него…

– Он присутствовал при моем рождении?

– Он был врачом твоей матери. Теперь он одной ногой в могиле. Не понимаю, что его так веселит.

Через полгода, день в день, Конрад Фостер шел по шоссе к пляжу у моря. В слепящем свете солнца он видел высокие дюны над песком, а за ними – чаек, застывших на подсыхающей банке в начале эстуария. Движение по приморскому автобану было еще более оживленным, чем тогда, и песчинки, взвихренные в воздух колесами бешено летящих легковых и грузовых автомобилей, поднимали над землей пыльные облака.

Конрад легко шагал по дороге, максимально нагружая свою новую ногу. За последние четыре месяца швы окрепли, почти не болели, и нога казалась еще прочнее и гибче, чем была раньше его собственная. Порой, когда он забывал о ней во время прогулки, нога, казалось, стремилась вперед помимо его желания.

И все же, несмотря на ее неоспоримую пользу… несмотря на исполнение всех обещаний доктора Найта… Конрад не принял свою новую ногу до конца. Борозда шрама не толще волоса, окольцевавшая бедро над коленом, превратилась в границу, отторгавшую ногу от прочего тела гораздо непримиримее, чем любая иная физическая преграда. Как и пророчил доктор Маттеус, одно лишь наличие этой чуждой плоти словно принижало его, провоцировало его собственное «я» на раздвоение. Шли недели, месяцы – и ощущение крепло тем больше, чем быстрее нога здоровела. Лежа ночами и осознавая ненавистное единство с конечностью, Конрад с иронией думал о том, как же это все похоже на близость с женщиной, не привлекающей ни в каком из возможных аспектов. В первый месяц поправки Конрад обещал помочь Найту и руководству клиники агитировать пожилых людей согласиться на восстановительные операции, не дать им смириться со смертностью тела. Но после того как умер Маттеус, он отказался участвовать в этой затее. В отличие от доктора Найта, он решил, что рабочих методов убеждения нет. Лишь люди на смертном одре, подобно доктору Маттеусу, имели право решать для себя такой вопрос. Для остальных он еще не встал остро – так что пусть себе улыбаются и машут идущей мимо жизни дальше из своих уютных маленьких садов.

Сверх того Конрад осознавал – его собственная, все усиливающаяся дереализация из-за разлада с новой ногой вскоре станет заметна внимательному взгляду стариков. Большой новый шрам теперь обезобразил кожу над голенью, и появился он не случайно – ранив ногу дядиной газонокосилкой, Конрад умышленно дал порезу загноиться, будто желая ноге всего наихудшего. Но она – вот ведь диво! – будто стала только здоровее от подобного обращения.

В ста ярдах от Конрада пролег перекресток с дорогой от пляжа. От легкого ветерка мелкий песок мутными клубами вздымался с дорожного полотна. Еще в четверти мили впереди летела череда трафика – водители отстававших легковушек рвались опередить пару многотоннажных фур. Вдали, в эстуарии, раздались крики чаек. Пересиливая усталость, Конрад побежал. Яркое воспоминание о днях минувших влекло его назад, на арену несчастного случая.

Когда Конрад добежал до перекрестка, первая фура оказалась рядом с ним. Конрад встал на бордюрный камень, спеша ступить на островок безопасности с яркими границами.

За гулом с трассы он уловил резкие вопли чаек, белыми серпами рассекавших небо. Стая зависла над пляжем – и тут же старики с баграми выдвинулись к своему форпосту в дюнах.

Фура пронеслась мимо Конрада – поднятая порывом ветра дорожная пыль хлестнула его по лицу. Высокий пикап промчался следом, опередив грузовик, и еще уйма машин теснилась сзади… Голодные чайки начали пикировать на пляж одна за другой – и тогда Конрад, сцепив зубы и зажмурив глаза, рванул сквозь марево на середину трассы. Он отчаянно спешил прямо в сердце потока машин – и те, будто принимая и одобряя этот порыв, на всех парах понеслись ему навстречу.

1965

The Impossible Man. Первая публикация в одноименном авторском сборнике, апрель 1966.

Плач надежды и фурии вопль

Из цикла «Алые Пески»

Перевод О. Макеевой

И снова прошлой ночью, когда сумеречный эфир летел над пустыней прочь от Алых Песков, я заметил слабую дрожь снастей среди рифов, и топ-мачту, движущуюся, как серебряный фонарь, сквозь скальные шпили. Наблюдая с веранды моего пляжного домика, я следил за ее продвижением по открытому песчаному морю, смотрел на призрачные паруса корабля-наваждения. Каждый вечер я видел одну и ту же яхту, эту полуночную шхуну, которая соскальзывала со своих тайных причалов и катилась по раскрашенному