Утонувший великан - Джеймс Грэм Баллард

Надежда взяла меня за руку и повела в свою спальню. Из шкафа во всю стену, что был там, она достала уже знакомый мне белый наряд яхтсмена – весь затертый, запятнанный песком. Засохшая кровь отмечала пулевое отверстие в районе поясницы. Надев его, я будто стал живой мишенью.

Образ Чарльза Радемахера стоял в глазах Надежды, когда она полулежала на кровати в состоянии между сном и явью – и смотрела, как я одно за другим закрываю окна ее спальни.

В последующие дни, когда мы вместе плавали по песчаному морю, она рассказала мне кое-что о своем романе с Чарльзом Радемахером, отшельником-интеллектуалом из Голландии, бороздившим пустыню на своей яхте, составляя каталог редкой фауны дюн. Однажды он остановился в Ящерицыном Ключе погостить – и визит затянулся. Нежданная страсть между ним и загадочной художницей переросла в трагедию – что именно произошло, Надежда так мне и не объяснила. Примеряя окровавленный пиджак с дыркой от пули, я догадывался, что она его застрелила – возможно, в процессе работы над очередным портретом. Очевидно, немало тому поспособствовало полотно – возможно, оно открыло Радемахеру глаза на те неочевидные изъяны в характере Надежды, которые не успели еще проявиться в их отношениях. После жуткой развязки, когда Радемахер был либо убит, либо спасся бегством, Надежда принялась каждое лето искать его в песчаных морях на своей белой шхуне.

И теперь Радемахер вернулся – то ли из пустыни, то ли из мертвых, – выброшенный из нутра песков в моем собственном лице. Неужели Надежда действительно верила, что я – ее реинкарнированный любовник? Иногда по ночам, когда она лежала рядом со мной в каюте и отраженный свет кварцевых жилок скользил по ее груди, выписывая узоры-ожерелья, она говорила со мной так, будто полностью осознавала то, что я – совершенно другой человек; и эти периоды ясности резко сменялись затмениями, в ходе которых она взывала ко мне только и исключительно как к Чарльзу, видом своим все более уподобляясь умалишенной. В такие вот моменты я прекрасно понимал, почему Фойл и Барбара Квимби предпочли провести демаркационную линию между растрескавшимся миром Надежды и своим собственным.

Сейчас, оглядываясь назад, я думаю, что просто дал Надежде передышку от ее одержимости Радемахером, шанс воплотить свою иллюзию в этой странной эмоциональной пантомиме. Тем временем сам Радемахер поджидал нас неподалеку, в укромных уголках пустыни.

Однажды вечером я взял Надежду в плавание по темному песчаному морю. Я включил такелажные огни и декоративные гирлянды, опоясывающие палубный навес. Ведя освещенный корабль по погруженным во мрак пескам, я стоял с Надеждой у кормового поручня, обняв ее за талию. Она полудремала, склонив голову мне на плечо; ее опаловые волосы напоминали оперение позабытой первобытной птицы.

Час спустя, когда мы достигли Ящерицына Ключа, я увидел, как чья-то белая шхуна подняла якорь, брошенный где-то среди кварцевых рифов, и скользнула в гущу песков.

Вскоре лишь сводный брат Надежды стал напоминать мне о том, что моя неожиданная власть над островом и его хозяйкой на деле весьма условна. Фойл держался от меня подальше, играя в свои личные игры среди каменных шпилей под террасой. Время от времени, замечая нас с Надеждой гуляющими рука об руку, он одаривал нас насмешливым, но при том настороженным взглядом.

Однажды утром, вскоре после того как я предложил Надежде отослать сводного брата и мисс Квимби в Ред-Бич, Фойл неторопливо вошел в библиотеку, лучась напускной веселостью. Подперев рукой подбородок, он кивнул на портреты – меня и сестры.

– Сначала – Старый Мореход, теперь – Летучий Голландец. Для сухопутной крысы ты играешь слишком много морских ролей, Мелвилл. Чего ждать дальше? Капитана Ахава или, может быть, библейского Иону?

Барбара Квимби подошла к нему сзади, и они оба ухмыльнулись мне.

– Как насчет Просперо? – спокойно парировал я. – Ты тогда будь Калибаном, Фойл.

Кивнув самому себе, Фойл подошел к картинам, размазал пальцем краску, набросав непристойную карикатурку. Барбара Квимби рассмеялась. Обнявшись, эти двое удалились, и их сардонические голоса потонули в криках левитирующих скатов, кружащих над каменными шпилями в кроваво-красном воздухе.

* * *

Вскоре после этого с нашими портретами стали происходить первые любопытные изменения. В тот вечер, когда мы сидели вместе в библиотеке, я заметил небольшое, но отчетливое изменение в лице Надежды на холсте – рябоватый кожный изъян. Текстура ее волос тоже изменилась, обретя желтоватый оттенок.

На следующий день эта трансформация стала еще более заметной. Глаза на картине прищурились, как будто холст начал распознавать некий дисбаланс в собственном взгляде на Надежду. Обратившись к своему портрету, я обнаружил и на нем следы удивительных перемен – набухшие фистулы плоти скопились вокруг губ и ноздрей, глаза сделались маленькими, почти утонув в складках жира. Даже одежда моя преобразилась – черно-белая клетчатая шелковая рубашка стала напоминать костюм какого-то гротескного арлекина.

На следующее утро эта уродливая метаморфоза стала настолько поразительной, что даже Надежда заметила бы ее. Когда забрезжил рассвет, фигуры, смотревшие на меня сверху вниз с полотен, предстали омерзительными порождениями Сатурна. Волосы Надежды, ярко-желтые теперь, завитками обрамляли лик, наводящий на мысли о припорошенном пудрой черепе. Что до меня, то мое свиное рыло напоминало кошмарную маску демона из ввергающих в отчаяние пейзажей Иеронима Босха.

Я задрапировал полотна и внимательно изучил свое отражение в зеркале. Не хочет ли это своевольное произведение искусства сказать, что те чудовища – истинный наш с Надеждой облик? В конце концов я успокоился тем, что пигменты были, вернее всего, неисправны – как я понял, хранились они у Надежды давно.

После завтрака мы переоделись в яхтенную одежду и спустились к променаду. Я ничего не сказал Надежде. Весь день мы дрейфовали в пределах видимости с острова, не возвращаясь до вечера.

* * *

Вскоре после полуночи, когда я лежал с Надеждой в ее спальне под студией, меня вырвали из сна левитирующие скаты, встревоженно кружащие в ночи. Стараясь не разбудить ее, я прокрался в мастерскую и осмотрел холсты у окон. На одном из них я нашел свежее изображение белого корабля, спустившего паруса и укрывшегося в бухте в полумиле от острова.

Итак, Радемахер вернулся собственной персоной – и его присутствие каким-то образом исказило наши портреты. Убежденный в то время этой безумной логикой, я вонзил пальцы в полотно, стирая изображение корабля. Измазав ладони сырой краской, я спустился в спальню. Надежда спала на