Утонувший великан - Джеймс Грэм Баллард

Я взял автоматический пистолет, который она держала в прикроватной тумбочке. Белый треугольник паруса Радемахера поднялся в ночной воздух, когда он поднял якорь.

На полпути вниз по лестнице я заглянул в библиотеку. На полу были установлены дуговые лампы. Они купали полотна в своем мощном свете, ускоряя движение красок. Перед картинами, гримасничая и застывая в непристойных позах, стояли два существа из ночного кошмара. То, что повыше, было одето в черную рясу, как у священника, на голове у него была маска свиньи из папье-маше. Рядом с ним стояла женщина в желтом парике, с напудренным лицом и напомаженными губами.

Пинком распахнув дверь, я замахал руками на этих отродий. На картинах плоть текла, как перегретый воск, образы – Надежды и меня – принимали новый ужасный вид. Прячась за слепящим сиянием дуговых ламп, женщина в желтом парике выбежала на террасу. Перешагивая через тянущиеся от ламп провода, я на мгновение – слишком поздно! – ощутил за спиной движение воздуха, и в следующий момент что-то сильно ударило меня пониже уха. Упав на колени, я мог только беспомощно следить, как «черные балахоны» улепетывают к окну.

– Радемахер! – Прижимая к шее испачканную краской руку, я споткнулся об оловянную статуэтку, которой меня и огрели, и выбежал на террасу. Левитирующие скаты неистово носились в темноте, напоминая фосфоресцирующие обрывки холстов. Впереди и внизу, петляя среди скальных шпилей, к берегу бежали две фигуры.

Почти измученный к тому времени, как добрался до пляжа, я неуклюже ступал по темному песку. Глаза щипало от попавшей в них с рук краски. В пятидесяти ярдах от берега в ночной воздух вспорхнули белые паруса огромной песчаной шхуны, бушприт которой смотрел в мою сторону. На песке у моих ног валялись остатки желтого парика, гипсовое свиное рыло и рваная ряса. Пытаясь поднять их, я упал на колени.

– Радемахер!..

Чья-то рука опустилась мне на плечо. Худощавый мужчина с прямой спиной и в панаме раздраженно уставился на меня. Хотя он был меньше, чем ожидалось, я тут же узнал его нетипичные, обтесанные подспудной меланхолией черты.

Он поднял меня на ноги сильной рукой, указал на маску и костюм, на мои измазанные краской руки:

– Что у вас там происходит? Что еще за игрища?

– Радемахер… – Я уронил желтый парик на песок. – Я думал, это…

– А где Надежда? – Его аккуратные брови приподнялись при взгляде на виллу. – С чего бы этим дьявольским скатам так нервничать… Она там? Да что здесь учинили – черную мессу, что ли?

– Оно к тому близко, черт возьми. – я окинул взглядом пустынный берег, залитый светом, отражавшимся от огромных парусов шхуны. Тут же мне стало понятно, кого я видел позирующими перед полотном. – Фойл и его девица! Радемахер, они были там…

Но голландец уже шагал впереди меня по тропинке, остановившись лишь один раз, чтобы крикнуть что-то двум своим матросам, наблюдавшим за ним с носа яхты. Спеша за ним следом, я утирал париком краску с лица. Радемахер вильнул прочь с тропинки, чтобы срезать путь к террасе, – его плотная фигура быстро двигалась среди каменных шпилей, проскальзывая между звуковыми статуями, растущими из расплавленного песка.

Когда я добрался до террасы, он уже стоял в темноте у окон библиотеки, вглядываясь в яркий свет. Жестом незрелого юнца, волнующегося за свою внешность, он стащил с головы панаму – его гладкие волосы, примятые ее полями, придавали ему удивительно молодой вид, да и в целом мало походил он на того сурового покорителя дюн, каким я его себе представлял. Голландец стоял, наблюдая за Надеждой, чья фигура в белом одеянии мелькала в распахнутых окнах, и я понял, что именно таким запомнили его холсты во время его тайных визитов на остров.

– Надежда… позвольте мне…

Отбросив панаму, Радемахер побежал вперед. И вдруг прогремел выстрел, от которого одно из стекол во французском окне осыпалось острыми клиньями вниз. Звук прокатился по округе, сметя пыль с каменных шпилей и всколыхнув левитирующих скатов. Отодвинув завесь из бархата, я ступил в комнату.

Радемахер двигался тихо, опираясь рукой о спинку парчового дивана, стараясь достичь Надежды прежде, чем та заметит его. Повернувшись к нам спиной, она стояла у картины с пистолетом в руке.

Слишком возбужденные интенсивным светом дуговых ламп, краски почти выкипели с поверхности холста. Мертвенно-бледные цвета искаженного лица Надежды стекали подобно гниющей плоти. Свиноподобный священник, заместивший мой собственный образ, угрюмо нависал над ее телом, точно прокуратор ада.

С ледяными глазами Надежда повернулась к нам с Радемахером. Она уставилась на желтый парик в моих руках и на размазанную по пальцам краску. Ее лицо было пустым. Всякое чувство соскользнуло с него лавиной.

Первый выстрел пробил ее портрет. Краска уже начала стекать через пулевое отверстие. Словно растворяющийся вампир, желтоволосая фурия с чертами лица Надежды потихоньку распадалась, теряя очертания. Искаженный интерференцией рот застыл в немом крике.

– Надежда… – Радемахер двинулся вперед. Прежде чем он успел схватить ее за руку, она повернулась – и выстрелила в него. Пуля разбила окно неподалеку от меня. Стекло блестело на полу, напоминая лунную пыль.

Следующий выстрел поразил Радемахера в левое запястье. Он припал на одно колено, сжимая окровавленную рану. Сбитая с толку отдачей, которая почти вырвала пистолет из ее руки, Надежда сжала оружие обеими руками, целясь в застарелое кровавое пятно-мишень на моей куртке.

Прежде чем она успела осуществить задуманное, я пинком отправил одну из дуговых ламп ей под ноги. Комнату заполнил световой мельтешащий хаос, а я, схватив Радемахера за плечо, потянул его назад, на террасу.

Мы рванули к берегу. На полпути на тропинке Радемахер остановился, словно не решаясь вернуться. Надежда, встав на террасе, стреляла по скатам, парящим в темноте над нашими головами. Белая шхуна уже отчаливала, ее паруса трепетали на ночном ветру.

Наконец голландец поманил меня раненой рукой:

– Пойдемте на корабль. Раз так… пусть будет одна. Всегда.

Мы укрылись в рулевой рубке шхуны, прислушиваясь к стенаниям звуковых скульптур в растревоженном эфире, когда последние выстрелы эхом разнеслись по простору пустыни.

На рассвете Радемахер высадил меня в полумиле от пляжа в Хирохито. Он провел ночь у штурвала, прижимая к груди забинтованное запястье и управляя яхтой единственной здоровой рукой. В холодном ночном воздухе я пытался объяснить, почему Надежда выстрелила в него – в свой последний шанс прорваться сквозь множащиеся вокруг нее иллюзии и достичь хоть какой-то реальности.

– Радемахер, я ведь тоже ее знал… Она стреляла совсем не в тебя, а в тот образ на портрете, в тот вымышленный образ. Видит