Утонувший великан - Джеймс Грэм Баллард

с этим два портрета, проявлявшиеся в библиотеке, были, конечно, не в пример интереснее. Как всегда, они повторяли в обратном порядке, как некие причудливые художественные эмбрионы, филогению современного искусства, регрессию через основные школы двадцатого века. После первой жидкой ряби и кинетической фазы они стабилизировались в жестких рамках реалистичной школы, а потом, когда тысячи артерий цвета орошали холст, уходили куда-то в хаотичную манеру Джексона Поллока. Затем сливались в грубые формы манеры позднего Пикассо, наделяя образ Надежды массивными плечами и угловатым лицом, а после через фантастическую анатомию кубизма и футуризма обращались во что-то совсем уж неожиданное. В конце концов, импрессионистский период, продлившийся несколько часов, оживил розоватое море света, в котором мы с Надеждой на соседствующих холстах казались безмятежной семейной парой в пригородных беседках Моне и Ренуара.

Наблюдая за этой обратной эволюцией, я надеялся увидеть что-нибудь в стиле Гейнсборо или Рейнольдса – портрет Надежды в полный рост в алом расшитом цветами платье под лазурным небом, бледнокожую красавицу в саду загородного дома. Вместо этого мы с ней были погружены в преисподнюю Бальтуса и Гюстава Моро.

Когда появились причудливые очертания моей собственной фигуры, я был слишком удивлен, чтобы найти столь же странные элементы в портрете Надежды. На первый взгляд картина явила верное, хотя и стилизованное изображение меня, сидящего на диване, но с каким-то тонким акцентом оформления сцена полностью преобразилась. Пурпурный занавес за диваном напоминал огромный бархатный парус, упавший на корабельную палубу, белоснежные кружевные подушки, на которых я сидел, казались оперением огромной морской птицы. Лицо мое, полное незнамо откуда взявшегося горького пафоса, довершило противоречивую интерпретацию.

– И снова – Старый Мореход! – провозгласила Надежда, взволнованно перебирая страницы «Мальдорора» и нетерпеливо обходя холст. – Похоже, сама судьба определила твой типаж, Роберт. И хорошо же я угадала с твоей ролью…

– С ролью Летучего Голландца?

Она резко повернулась, ее губы нервно скривились.

– Почему ты так сказал?

– Кого ты ищешь, Надежда? Вполне возможно, я его видел.

Она отошла от меня к окну. В дальнем конце террасы Фойл играл в какую-то грубую игру с песчаными скатами, сбивая их с лету своими тяжелыми руками, а затем швыряя через каменные шпили. Длинные жала протягивались к его рябому лицу – и всякий раз не доставали.

– Надежда… – Я подступил к ней. – Наверное, мне пора уходить. Не следует и дальше злоупотреблять твоим гостеприимством – яхта давно отремонтирована. – я указал на дюноход, пришвартованный у причала, с новехонькими шинами на колесах. – Кроме того…

– Нет! Роберт, пожалуйста, почитай мне еще «Мальдорора». – Надежда пристально глядела на меня своими огромными глазами, проводя микроскопию моего лица, как будто ожидая, что какой-то отсутствующий элемент в моем характере материализуется.

Целый час я читал ей – скорее, чтобы успокоить. По какой-то причине она продолжала искать картину, на которой было изображено мое завуалированное изображение Моряка, как будто за этим образом стоял какой-то другой бороздитель песчаных морей.

Когда на своей шхуне она вновь отправилась охотиться за дюнами, я решил хорошенько изучить ее собственный портрет. Именно тогда я понял, что в этом доме иллюзий появился еще один незваный гость.

На портрете Надежда была изображена в обычной позе – сидящей, как любая богатая наследница, на парчовом стуле. В фокусе находились ее опаловые волосы, сбегавшие каскадом на сильные плечи, и ее сурово сжатые губы с еле наметившимися морщинками в уголках. Чего мы с Надеждой не заметили, так это присутствия на картине второй фигуры. У горизонта на террасе позади нее стоял мужчина в белом пиджаке – со странно поникшей головой и безвольно свешенными по бокам руками. Водянистые очертания его фигуры, застывшей в неестественной позе, придавали ему вид человека, поднявшегося со дна моря вопреки смерти, увитого водорослями и кусками кораллов.

Пораженный этим призраком, материализовавшимся на заднем плане картины, я решил подождать до следующего утра, чтобы проверить, не было ли это какой-то аберрацией света и пигмента. Но фигура стала еще явственнее, словно в насмешку. Интересно, что скажет сама Надежда об этом странном незваном госте? Кто-то – явно не ее сводный брат! – каждый день проводил не меньше часа перед полотном, чтобы запечатлеть на его поверхности свой образ.

Когда после очередных моих чтений вслух Надежда встала, чтобы уйти, ее внимание привлекло задумчивое лицо мужчины с неподвижными глазами.

– Роберт, у тебя какая-то дикая магия! Посмотри, ты и здесь проявился!

Но я-то понимал, что тот мужчина – не я. Белый пиджак, костлявый лоб и безвольный рот указывали на совершенно другого человека.

После того как Надежда ушла гулять по пляжу, я поднялся в ее мастерскую и осмотрел полотна, которые следили за ней на внешних пейзажах. Догадка подтвердилась: на двух из них, обращенных к рифам на юге, угадывалась мачта выжидающе застывшего корабля, что наполовину скрылась среди песчаных отмелей.

С каждым утром этот абрис вырисовывался все отчетливее, и расстояние до него будто бы сокращалось. Однажды вечером, перед тем как лечь спать, я запер окна на террасу и задрапировал холст тканью. В полночь я услышал какой-то шум на террасе и обнаружил, что ставни на окне в библиотеке распахнуты, а ткань с портрета Надежды сдвинута. Сильное, но исполненное какой-то подспудной горечи и печали лицо мужчины смотрело на меня с картины, полное поистине потусторонней энергии. Я выбежал на террасу – и увидел, как сквозь эфир взметенных песчинок по пляжу твердыми шагами двигалась закутанная фигура мужчины. Левитирующие скаты кружили в тусклом воздухе над его головой.

Через пять минут из темноты явился Фойл во всем своем белокуром великолепии. Его полные губы искривила мрачная усмешка, когда он прошел мимо. К черным шелковым туфлям не прилипло ни песчинки – значит, это был не он?

Незадолго до рассвета я стоял в библиотеке, глядя в настороженные глаза призрачного посетителя, который приходил каждую ночь ради бдения у картины Надежды. Достав носовой платок, я вытер его образ с холста и два часа простоял лицом к картине. Быстро размытая краска приобрела мои собственные черты, пигменты переместились на свои места в конвекции тональностей. Передо мной возникла причудливая химера – человек в яхтсменском белом пиджаке, плечистый, крепко сбитый и явно привыкший больше действовать, чем рефлексировать, с моим по-ребячески пухлым лицом со щеточкой усов, отмеченным печатью пожизненной робости и рефлексии. Краски замерли; первые лучи ложного рассвета коснулись обметаемой песком террасы.

– Чарльз!

Надежда Конард показалась в окне – ее белое платье трепетало на обнаженном теле подобно любовнику-призраку. Через считаные минуты она уже стояла рядом со мной, разглядывая лицо на портрете.