Полдень XXI век 2002 №2 - Журнал «Полдень XXI век»

Заключение. Просто заключение

Глобальные сети — всего лишь технические средства, такие же, как телефон или телевизор. Но разве появление телевизора или телефона не изменило, и весьма существенно, жизнь человека? То же самое происходит и сейчас, на наших глазах. Возможности, которые привнесли глобальные компьютерные сети интернет и ФИДО, прежде всего в сфере общения, как публичного, так и приватного, уже сейчас изменяют нашу литературу. У фантастов, которые воспользовались этими возможностями быстрее и активнее, чем писатели других жанров, эти изменения просто наиболее заметны.

Более того — изменения эти отнюдь не закончились, они только начинаются. Например, никто не рискнет предположить, что станет с нашим «виртуальным фэндомом», когда количество пользователей Сети превысит некий порог. Будет ли вообще возможным общение? Представьте себе автора, закачивающего утром с полтысячи писем...

Но я хотел сказать не об этом.

Есть такой известный греческий миф о Алектрионе, который стоял на страже, когда Арес втайне от Гефеста приходил на любовные свидания к его жене Афродите. Однажды Алектрион заснул, и проспавших рассвет любовников увидел бог солнца Гелиос, который не замедлил сообщить об этом Гефесту. Разгневанный Гефест поймал Ареса и Афродиту золотой сетью и выставил их, обнаженных, на потеху перед всеми богами. Когда незадачливые влюбленные были освобождены из сети, Арес превратил Алектриона в петуха.

Мы все, и авторы, и издатели, и критики, и читатели, оказались на всеобщем обозрении в Сети по доброй воле, и этот процесс вряд ли можно, да и нужно, повернуть вспять. Поэтому не стоит искать виноватого во всем Алектриона и заниматься борьбой нанайских мальчиков, обвиняя во всех бедах то невоспитанное фэньё, то тусовщиков-писателей, то тупых издателей. Надо просто учиться жить в изменившемся мире.

Автор благодарит Г. Л. Олди, О. Дивова и Ю. Бурносова за помощь в написании статьи.

Самуил ЛУРЬЕ

Не царям, Лемуил...

Из жизни, какой бы ни оказалась, есть выход. Он мерцает ужасающе, и мы стараемся в ту сторону не смотреть, — но вообразите, что — заперто; скажем, замок заело — из вашего личного кода выпал некий знак. Вот удача хуже любого несчастья: телесное бессмертие — вдумайтесь — просто-напросто вечная старость.

«...Они перестают различать вкус пищи, но едят и пьют все, что попадается под руку, без всякого удовольствия и аппетита. Болезни, которым они подвержены, продолжаются без усиления и ослабления. В разговоре они забывают названия самых обыденных вещей и имена лиц, даже своих ближайших друзей и родственников. Вследствие этого они не способны развлекаться чтением, так как их память не удерживает начала фразы, когда они доходят до ее конца; таким образом, они лишены единственного доступного им развлечения.

...Струльдбругов все ненавидят и презирают...»

В 1726, когда появилось первое издание «Путешествий», мистеру Гулливеру стукнуло шестьдесят пять (он, между прочим — вот совпадение! — погодок небезызвестного мистера Дефо; зато почти на тридцать лет моложе пресловутого Робинзона Крузо). В Лаггнегге, где встречаются эти самые струльдбруги, Гулливер побывал в 1708, сравнительно молодым. Он был тогда государственник и даже монархист, еще не влюбился в лошадиное вече. С отвращением разглядывая несчастных бессмертных, думал не о собственной когда-нибудь старости, а, как обычно, про политическую власть: счастье, что короли недолговечны, не то, пожалуй — finis historiae, как раз ухнет в Застой.

«...Благодаря алчности, являющейся необходимым следствием старости, эти бессмертные захватили бы в собственность всю страну и присвоили бы себе всю гражданскую власть, что, вследствие их полной неспособности к управлению, привело бы к гибели государства».

Доктору Свифту — пятьдесят восемь. Он замолчит в шестьдесят четыре, умрет — шестидесяти семи.

Старость желательна краткая, опрятная, безмолвная. Но насчет продолжительности — вас не спрашивают, а что касается опрятности — все зависит от обслуживающего персонала, то есть, в конечном счете, — от вашего материального положения. Если в свое время хватило ума подлизнуться к вышестоящим дуракам ради мало-мальски приличного пожизненного дохода — нижестоящие будут обращаться с вами, как с лордом, до последнего дня.

Бреют голову и щеки (подбородок выстригают), напяливают парик, облачают в сутану, натягивают туфли, трижды в день повязывают салфетку, кормят овсяной кашей, жареной говядиной, наливают красного вина.

Не царям, Лемуил, не царям пить вино, и не князьям — сикеру... Дайте сикеру погибающему и вино огорченному душею; пусть он выпьет и забудет бедность свою и не вспомнит больше о своем страдании.

Трижды есть, дважды спать — восемнадцати часов как не бывало. В сутках, к несчастью, — больше; но есть кресло — смотреть в разожженный камин; в биографиях упоминаются еще какие-то лестницы — «внутренние лестницы дома» — вверх и вниз по деревянным ступеням, вверх и вниз, все так же молча.

Как раб жаждет тени,

и как наемник ждет окончания работы своей,

Так я получил в удел месяцы суетные,

и ночи горестные отчислены мне.

...Дни мои бегут скорее челнока,

и кончаются без надежды.

...Редеет облако, и уходит;

так нисшедший в преисподнюю не выйдет.

Не возвратится более в дом свой,

и место его не будет уже знать ею.

...И зачем бы не простить мне греха

и не снять с меня беззакония моего?

ибо, вот, я лягу в прахе;

завтра поищешь меня,

и меня нет.

Бездарность монархии ограниченной, неограниченной, вообще склонность государственной машины к человеческим порокам,равно и влияние глупости на развитие науки... Через три столетия читатель пожимает плечами: общие места против неизбежных зол; не все ли равно теперь, кто первый догадался. Например, Монтескье в «Персидских письмах» высмеял коварство политиканов, придворную низость, мишуру этикета — несколько раньше, чем Свифт, и даже поострей.

Ну, и остался писателем для горстки взрослых: здравый смысл да блестящий слог — наслаждайся кто может.

А Гулливер соскользнул вниз, вглубь ума — и там застрял.

И не с чем сравнить воздействие этих незабываемых словесных картинок (устроенных скорей как чертежи), опровергающих нашу реальность, столь невинно несомненную — точно такой же реальностью, но взятой в другом масштабе. Декан собора святого Патрика лучше всех знал цену своему изобретению; эффекты