Досье Шиммельхорна: мемуары грязного старого гения - Реджинальд Бретнор

А Папа Шиммельхорн, предупреждённый каким-то тайным инстинктом, тщетно пытался отстраниться и издавал отчаянные вызывающие звуки в свою бороду.

Боцманы остановились, ища одобрения у матери-императрицы.

Она улыбнулась им.

— Йа фелю ему сидеть смирно, — сказала она, — чтобы фы могли снять с него дер штаны унд надеть фместо них дер маленькую юбочку. Ах, он будет фыглядеть так мило!

Папа Шиммельхорн что-то бессвязно прорычал.

— И не спорь, — приказала она ему, жестом указывая на крупную командиру поблизости. — Теперь отдай часы миссис Слонихе, чтобы никто их не сломал, когда будут снимать штаны.

— Найн! НАЙН! Йа не отдам! — Он топал ногами и брызгал слюной; и боцманы, явно впечатлённые, начали отступать.

Мама Шиммельхорн подняла свой зонтик.

— Ты хочешь, чтобы йа стала жёсткой? Думкопф, лючше бы ты больше слюшал Вилли Фледермауса. Когда мы ф Риме, то поступаем, как римляне. Мы собираемся погостить у космических леди, которые считают меня королефой. Они бетельгуски.

Последнее слово проникло в сознание Папы Шиммельхорна, но он решил, что оно относится не к месту происхождения, а к какому-то инопланетному обычаю небывалой причудливости и варварства. Он сглотнул по-жабьи и покорно позволил командиру забрать часы с кукушкой.

После этого, как только боцманы разгадали тайну земной застёжки-молнии, церемония пошла гладко. Было много восклицаний удивления и изумления при виде открывшегося зрелища, и много криков смешанного разочарования и облегчения, когда вмешалась мать-императрица, позволив ему оставить трусы.

Они сняли с него спортивную куртку и рубашку, носки и ботинки. Затем его измерили. Прибежала дюжина маленьких человечков с яркими рулонами ткани, которые они с боязливым щебетом прикладывали к нему, чтобы их оценила Мама Шиммельхорн. Она внимательно рассмотрела каждый образец ткани, размышляя вслух, подходит ли ему такое и одобрит ли это мисс Пруденс. Наконец она выбрала кричаще-розовый вариант с ядовито-жёлтыми оборками и окантовкой. Ткань была расстелена на палубе. Маленькие человечки радостно пищали и ползали вокруг неё, орудуя ножницами и клеем. В мгновение ока платье было готово, и двое боцманов натянули его через безвольную голову Папы Шиммельхорна.

Все выглядели довольными, высказав множество комментариев по поводу улучшения его внешнего вида. Затем капитан весело отдала новое приказание, и кресло с Мамой Шиммельхорн, Густавом-Адольфом и всем прочим подняли на широкие плечи полдюжины офицеров. Трое маленьких человечков с носовыми флейтами заняли позиции впереди неё, непосредственно предшествуя гордой командире, несущей часы с кукушкой. Папу Шиммельхорна, окружённого телохранителями, подтолкнули в строй. Капитан дала сигнал. Носовые флейты заиграли весёлую, хотя и слегка хриплую мелодию. И мать-императрицу с триумфом понесли в её новые покои.

Чистый интеллект не обязательно определяет скорость, с которой организм приспосабливается к окружающей среде. Папа Шиммельхорн, обладавший разумом, в несколько раз более мощным, чем любой из ранее измеренных в известной вселенной, не предпринимал никаких добровольных действий по адаптации в первые часы пребывания на борту корабля. Мама Шиммельхорн, занимавшая гораздо более низкую позицию на этой шкале, сразу же принялась строить планы, как заставить окружающую среду приспособиться к ней. Но Густав-Адольф, показатель интеллекта которого был всего лишь закорючкой, быстро осмотрелся вокруг, немного поворчал и устроился, как рыба в воде.

Он сопровождал свою хозяйку в капитанскую каюту, где стояла чудовищная многослойная кровать, масса мохнатой колбасовидной мебели тошнотворных цветов, и несколько плохо раскрашенных плакатов с маленькими человечками. Выразив своё немедленное неодобрение местными запахами, Густав-Адольф решил осмотреться. Он мяукнул у двери, ведущей в прихожую, и не удивился, когда она автоматически открылась.

Перед ним предстала гораздо меньшая каюта, всю обстановку которой составляли пять крошечных коек и огромный портрет капитана. Четыре койки были сдвинуты вместе, образуя единое ложе у стены, и на нём, обхватив голову руками и жалобно постанывая, сидел Папа Шиммельхорн в своём новеньком платье. Пятая койка находилась в самом дальнем от неё углу. Там съёжился привязанный к ней за ногу и явно пребывающий в состоянии полного ужаса маленький человечек, чья внешность мгновенно напомнила Густаву-Адольфу о мышах. Шерсть у него встала дыбом. Выгнув спину, он начал наступать. Маленький человечек попытался укрыться под кроватью. Густав-Адольф остановился и оглянулся через плечо, чтобы увидеть, не присоединится ли к этой забаве Папа Шиммельхорн. Он подождал минуту. Затем, разочарованный безразличием своего друга, а также отсутствием смекалки у своей жертвы, с отвращением проигнорировал её. Высоко подняв хвост, Густав-Адольф подошёл ко второй двери, мяукнул на неё и вышел в коридор.

Через некоторое время он осознал, что является далеко не единственным котом на борту, и последовал за запахом, который обещал кошачьи драки и веселье. И тут его ноздри уловили аромат, который хоть и был на удивление анемичным, но мог исходить только от другого кота. Он прижал уши, распушил хвост и принял свою лучшую позу голодного тигра.

— Мам-ам-ам-блёрк! — прорычал он. — Бла-а-роу-оу-у-у-У-У-У-РОУ! — что на кошачьем означало: «Ах ты грязный бродяга! Я вышибу тебе мозги! Разорву тебя в клочья!

Он рванулся из-за угла — прямо в гущу восьми или дюжины крошечных котов, собравшихся вокруг ниши в стене. Шипя и плюясь, они взлетели вертикально, затем упали на палубу, после чего, жалобно мяукая, все, кроме двух, сбежали. Оставшаяся же несчастная парочка — жёлтый и тощий чёрно-белый — оказалась в ловушке, зажатая в нише массивной тушей Густава-Адольфа.

Он с удивлением оглядел их.

— Ха! — недовольно прорычал он. — Шпана м’лолетняя! Детки себя кр’тыми вообразили! Ах вы маменькины сынки! — Он оскалил свои дюймовые клыки. — Х’тите подрацца?

Ни один из «маменькиных сынков» не соблазнился этим предложением.

— Мяу-мяу-мяу-мяу! — затараторил жёлтый. — Н-н-не смей меня трогать. Просто н-не смей!

Густав-Адольф бросился в атаку. Пара быстрых ударов по морде отправила жёлтого кота кувырком. Когти, похожие на грабли, вытащили чёрно-белого из ниши, подбросили его на фут в воздух и с грохотом уронили. Визжа, оба скрылись в коридоре.

Он объявил им вдогонку дисциплинарное взыскание, отряхнулся и обследовал нишу. В ней стояла мелкая тарелка, наполненная жидкой креветочной кашей, которую, по-видимому, лакали «маменькины сынки». Он наморщил нос, посчитав это неподходящей диетой для полнокровного кота-самца, и огляделся.

Перед собой он увидел выступающий из стены рычаг. Чутьё подсказало ему, что это имеет какое-то отношение к его собственному виду, поэтому он в качестве эксперимента нажал на него лапой. Тут же выдвинулся большой лоток, полный хорошего чистого песка; и Густав-Адольф, вспомнив о забытых делах, благодарно залез в него. Через некоторое время, наполнив