Системный Кузнец XVI - Ярослав Мечников

изменился, стал суетливым и слишком бодрым. — Ты мне лучше про подковы скажи. Подковы нынче ходко идут, а я старый дурень, всё оружейное железо держу по привычке, лежит оно у меня да ржавеет потихоньку. У возчиков-то с Рудной пристани шипы стираются за месяц, они бы брали и брали, только я не поспеваю. Мальчишки мои ещё зелены, им доверить нельзя. Вот думаю, может, тебе часть отдать, покуда у тебя своего двора нет? Работа простая, и тебе копейка, и мне спокойнее.

— Крепин.

— А ещё есть у меня заказ на решётки, — не останавливаясь, продолжал он, и пальцы его мяли ткань фартука. — Канавки в Тихом Проулке перекладывают по осени, там решёток надо штук сорок, я один столько не осилю…

— Крепин, — повторил я тихо.

Старик замолчал. Некоторое время он сидел, глядя в землю, и я слышал, как за навесом мальчишка качает мехи и как шипит вода в баке.

— Не спрашивай меня больше про это, — сказал он наконец, и в голосе его не осталось ничего суетливого. — Я тебе про Виго рассказал всё, что своими глазами видел. Как ковали вместе — видел. Как сталь он брал — видел. Как оснастку выносили со двора, я тоже видел, стоял там, и молчал вместе со всеми. А дальше начинается то, чего я не видел, и говорить про то не стану.

Он поднял на меня глаза, и я увидел в них страх.

На площади, когда его травили за чужой клинок, страх у него был другой — крикливый, суетливый, страх человека, которого прилюдно раздевают догола и который не умеет за себя постоять. Сейчас передо мной сидел старик, отлично знающий, чего он боится, и будто знающий это давно.

— Понял, — сказал я. — Не буду.

— Ты не думай, я не со зла. — Он торопливо потянулся за кружкой, отпил и поморщился, потому что отвар успел остыть. — Я тебе добра желаю, сынок. Ты человек хороший, я это в тот же день понял, как ты за меня перед толпой встал. Только двор тот… — Крепин осёкся. — Возьми ты Тихий Проулок, о котором говорил мне. Кровля там просела, ну так кровля дело наживное, подведёшь балку за два дня и живи. И сосед этот бумажный тебе не страшен, ты человек молодой, языкатый, отбрешешься.

— Может, и возьму.

— Возьми, — повторил он с нажимом и сразу же, будто испугавшись собственного нажима, широко улыбнулся. — А отвару ещё будешь? Я велю подогреть. Старуха моя как узнает, что ты у меня сидел, а я тебя холодным поил, житья мне не даст.

Мы просидели ещё с полчаса, и всё это время говорили о подковах, о цене угля на Рудной пристани, о внуке, которого дочь собирается отдавать в ученики к бондарю, и о том, что кровельщики в столице совсем обнаглели. Старик расслабился, снова начал смеяться, и когда я поднялся уходить, тряс мне руку двумя руками и трижды повторил, чтобы заходил без всякого дела, хоть завтра.

Я шёл обратно через Медный Ряд и раскладывал услышанное.

Человек берёт заказ, влезает в долг под ручательство цеха, заказчик исчезает, долг остаётся. Цех выносит со двора всё, что можно унести, и оставляет наковальню, которую не выдрать из скалы. До этого места история звучала обыденно и объясняла сама себя. Дальше человек пропадает, похорон нет, гвоздя нет, могилы никто не помнит, слухи расходятся в три стороны, и старый мастер, друживший с ним лет двадцать, ходит вокруг этого молчания, как вокруг раскалённой поковки. А в цеховой бумаге на моё прошение стоит пометка про имущественный спор, для которого нужны две стороны.

Мёртвый в споре не участвует.

Дальше снова пошёл в Медный Ряд, хотя внятно объяснить себе, зачем иду, не мог. Мне просто хотелось ещё раз постоять в том дворе. Посмотреть на кладку горна при дневном свете, положить ладонь на рог наковальни, послушать, как ложится звук под навесом. Может, я и правда цеплялся, как сказал Алекс. Может, искал то, чего не заметил в первый раз.

Нино сидел у угловой водокачки на складном стуле и грелся на солнце, положив обе руки на палку. Водоносы уже разошлись, медный ворот блестел, вокруг желоба стояли лужи. Я подошёл и достал медяк.

Старик протянул ладонь, монета исчезла в рукаве привычным движением, но на этом вдруг всё остановилось. Ключ он доставать не стал. Слезящийся глаз моргнул, второй посмотрел на меня цепко и снизу вверх.

— Второй раз пришёл, — сказал Нино.

— Пришёл.

— Двор один раз глядят, чтобы решить. — Он поскрёб ногтем набалдашник палки. — Второй раз ходят уже не двор глядеть. Второй раз ходят вопросы задавать.

— Я правда хочу посмотреть ещё раз, — сказал я. — Кое-что упустил в прошлый раз.

Нино прищурился, разглядывая меня с неторопливостью, как оценщик разглядывает подсунутое ему изделие.

— Не верю, — сообщил он и с кряхтением поднялся. — Ну да пойдём.

Мы двинулись вдоль Ряда, и я шёл на полшага позади, глядя в его сухую спину под слишком просторной курткой.

— Правильно, что не поверили, — сказал я ему в затылок.

Старик остановился и обернулся.

— У меня всего один вопрос, — продолжил я. — Виго жив? История про то, что он помер, точная? Или есть что-то, чего никто не знает?

Нино стоял и смотрел на меня. Я слышал, как за ближайшей оградой кто-то правит косу, как далеко в конце улицы проехала телега, как в водокачке булькнула вода в трубе. Молчал он долго, и мне уже начало казаться, что он сейчас развернётся и пойдёт дальше.

— Я ключ держу и водокачку смотрю, — произнёс он наконец. — Сижу тут с рассвета до вечернего боя, и от сидения этого у меня одна польза: гляжу. А кто много глядит, тот много видит, хоть и знать при том ничего не знает.

Он переложил палку из руки в руку.

— Приходит человек. Раз в месяц примерно, по-разному выходит, иной раз чаще. Капюшон накинут, лица не видать, ростом невелик, а сложен крепко. Стоит вон там. — Старик показал палкой в сторону, откуда начинался поворот к воротам Виго. — Шагах в десяти от мастерской, дальше не идёт. И стоит так, чтоб от меня подальше, за угол прячется, будто я его не примечаю. Постоит, поглядит и уйдёт. Пятый месяц так ходит.