Системный Кузнец XVI - Ярослав Мечников

Она смотрела на меня несколько мгновений, потом опустила взгляд.

Дверь чёрного хода стукнула, и во двор вышла та самая курносая помощница с ведром, увидела нас и застыла на пороге.

— Ой… Опять вы. — Она прижала ведро к боку и залилась краской до самых ушей. — Да что ж я всё так не вовремя-то, а. Я быстренько, я мигом.

Эйра улыбнулась. Я усмехнулся. Девка засеменила к корыту, выплеснула воду мимо на добрую треть, подхватила ведро и умчалась обратно, ни разу не подняв головы.

Эйра посмотрела на меня и кивнула.

— Спасибо.

Она ещё помолчала, глядя на закрывшуюся дверь, потом заговорила снова, и голос звучал уже деловито.

— Есть ещё одно. Лимит в пять серебряных на меня не распространяется, потому что у меня вообще нет разряда. Я могу работать только под твоим клеймом. — Она подняла на меня глаза. — И я хочу за это плату. Честную, как если бы пришла в найм со стороны. Пока не получу свой разряд.

— Хорошо.

Дело было не в деньгах, и мы оба это знали. Двадцать золотых я отдал Торну, Эйре с Ульфом отсыпал ещё на Иль-Ферро, и нужды в жалованье у неё сейчас не имелось никакой.

— Кстати. — Я вспомнил, как Ильза спускалась со ступеней и трогала её локоть. — Тогда, после испытания. Ильза тебе что-то сказала.

Эйра вздрогнула и посмотрела на меня.

— Ты заметил?

Я кивнул. Она помолчала будто собираясь.

— Сказала: приходи через два дня. Одна.

— Придёшь?

— Вот поэтому я и не хотела пока говорить. — Она отвела взгляд. — Думаю.

Я сделал шаг к ней.

— Там найм, и у меня найм. Одно и то же, только здесь мы вместе.

Она не ответила, и я понял, что внутри у неё сейчас всё сбилось, и любые мои слова лягут не туда, куда мне бы хотелось. Лезть дальше смысла не было.

— Пойду, — сказал я. — Мне тоже нужно всё обдумать.

— Хорошо, — отозвалась Эйра.

Вечером мы сошлись втроём. Эйра легла раньше обычного, Ульф ушёл к себе и, судя по знакомому звуку, опять строгал рыбку — он занимался этим каждый вечер с самой Бухты, строгал на шлюпе в шторм, строгал в повозке между Валь-Ардором и границей, и я подозревал, что запас плавника у него не иссякнет никогда.

Смотритель оставил нам лампу и кувшин. Я высыпал на стол горсть медяков, Алекс подтащил ближе тарелку с хлебной коркой, и мы принялись раскладывать наше будущее по столешнице.

— Начнём с Тихого проулка, — сказал я, отодвигая три монеты в левый угол. — Допустим, с соседями разберёмся. Ремесло там не запрещено, писец этот отставной может писать сколько влезет, будем попадаться и объясняться. Ремо просил за полгода вперёд. Восемнадцать серебряных в месяц выходит, значит, сто восемь за полугодие. Деньги есть, это вообще не вопрос.

— Вопрос в том, что дальше, — заметил Алекс.

— Дальше уголь. — Я передвинул ещё несколько медяков. — Вейт назвал вдову Салму на Рудной пристани. От пяти мер сразу, со ссылкой на Крепина, выходит на треть дешевле Медного Ряда. В Ряду мера доброго угля идёт по пятьдесят-шестьдесят медяков. Значит, у Салмы будет тридцать с небольшим.

Торн левой рукой пододвинул к нашей куче хлебную корку.

— На один горн при работе от рассвета до темна уходит примерно две меры в день. Это если печь не студить и держать ровно. Значит, шестьдесят мер в месяц.

— Шестьдесят по тридцать с половиной, — Алекс прикинул в уме, — Двадцать один серебрянный. В Ряду вышло бы двадцать семь где то. Экономия невелика.

— Невелика на одном горне, — сказал я. — А если горнов будет три и работа пойдёт в две смены, разница за год покроет половину аренды. Считай дальше. Металл.

Тут пришлось думать дольше. Слиток доброго передела стоил в столице от серебряного до двух, и на такой стали петли делать было расточительством. Лом с Рынка Всякого шёл дешевле втрое, и в нём попадалась дрянь, зато мы умели её разбирать.

— Из хорошего слитка выходит четыре пары петель, — рассуждал я вслух, двигая медяки. — Пара петель на створку идёт в Ряду за пятнадцать-двадцать медяков, если работа честная. Значит, слиток за полтора серебряных превращается в шесть-восемь серебряных готового изделия. Металла на первый месяц возьмём мер двадцать лома и десяток слитков передела на то, что требует чистой стали. Это около двадцати серебряных.

— И на всё это ты имеешь право продавать вещи не дороже пяти серебряных за штуку, — сказал Алекс.

— Вот именно. — Я отодвинулся от стола. — Смотри, что тут выходит. Мне запретили дорогое изделие. Не запретили работать много. Дверные петли, оконные запоры, колодезные вороты, скобы, решётки на сточные канавки, подковы. Я всю дорогу по Поясу смотрел на это железо: город на триста тысяч душ жрёт мелочь тоннами. Каждая новая дверь — пара петель. Каждый ставень — запор. Каждая канавка — решётка. И оно ломается, снашивается, теряется.

— Клинок ты делать не можешь, — заметил Торн.

— Добротный не могу, он идёт от двадцати пяти серебряных. — Я подвинул к нему монету. — А короткий засапожник из простого железа, без выделки, без дола, с деревянной рукоятью, стоит три-четыре. Это в пределе. Самый низкий сорт оружия мне разрешён.

Торн посмотрел на разложенные медяки и левой рукой поправил перевязь.

— Втроём потянем больше, чем ты считаешь. Переучусь на левую, дело нехитрое, только клещи держать кому-то надо будет.

— Наймём. — Я кивнул. — Двоих молотобойцев из тех, кто в Ряду без места сидит, поставим ещё две наковальни. Ульф на мехах один заменяет троих. Если развести работу по переделам, как в Замке, чтобы один тянул полосу, второй пробивал, третий сворачивал проушину, мы за месяц сделаем столько, что…

— Столько, что вы это никогда не продадите, — сказал Алекс. — Пока имени нет.

— Дело времени.

Я откинулся к стене и посмотрел на монеты.

— Ланцо думает, что посадил меня на мелочь. А мелочи в городе на триста тысяч душ нужно больше, чем дорогих клинков. Пять серебряных — это ограничение цены. Не количества.

Алекс всё это выслушал молча, и я повернулся к нему.

— Что скажешь?