Псы и чародеи. Книга 1 - Наталья Владимировна Резанова

самое большое везение, если здесь вообще применимо это слово. Потому что обычный клинок не всегда способен разрубить глину, обожженную до такой прочности, что она почти уподобилась камню, но меч палача может. А он, Дабар, даже сейчас движется быстрее, чем это создание. Только приблизиться на расстояние удара. До сих пор он только уклонялся. Отбивать удары топора не имело смысла. Не по топору следовало бить. Однако топорище и руки создания, которые сами по себе оружие, не позволят приблизиться – размах велик. Ну, так нужно это использовать.

Он успел – прежде, чем топор опустился на его голову, прежде, чем эта тяжелая неповоротливая громада задела его, – иначе бы Дабар не удержался на ногах. Нужен был единственный удар, и в этот удар он вложил все силы, что у него оставались. Таким мечом, как у него, колющий удар не нанесешь, можно только рубить. И он рубанул.

Это было не сложнее, чем снести приговоренному голову с единого замаха. Но сил требовалось больше.

Глина прочна, как камень, но, если выпустить на волю то, что заставляет рукотворного воина двигаться и убивать, она останется всего лишь глиной.

Дабар рубанул наискосок, разбив подобие шлема, и чародейский огонь, поддерживавший видимость жизни, вырвался, рассыпался искрами и погас.

В тот же миг бесчисленные трещины пошли по чудовищному корпусу, по конечностям. С тяжелым грохотом на пол свалился топор, и откатился, звеня. И Дабар отступил, чтоб уничтоженный воин, разваливаясь, не задавил его обломками.

Так не случилось. Он развалился – рассыпался. Сухая глина.

И впервые за ночь Дабар по-настоящему ощутил, как он устал.

Ничего, бывало и хуже. Гораздо хуже.

Новый пролет лестницы. Поворот. Кажется, коридор знаком. Он на верном пути. К сердцу Тысячекратной Убийцы.

И его собственное сердце едва не стало мишенью. Тьма и развитый слух – вот что спасло Дабара. Или нет – в темноте поневоле прислушиваешься, уповая на слух более, чем на зрение.

И стрела, летящая в ночи, не поразила его. Тяжелая стрела, из тех, что годятся для арбалетов, вонзилась в стену. А за ней словно град – другие. Увернувшись от первой, Дабар быстро определил, где безопасней всего, и отступил. Ибо знал – в него не стреляют. Очередная ловушка. Никакой магии – просто механика. Даже самого извращенного ума не хватит на то, чтоб каждый раз изобретать сложные хитрости.

Но Дабар слишком много уворачивался, отступал, выкарабкивался. Ему было нужно другое.

О, хоть бы один живой противник!

Кто бы иной воззвал к Семерым или иным богам и демонам. Дабар не молился. Знал – бесполезно. По многим причинам.

Надо идти, пока есть еще силы.

С ловушками механическими он справится, а колдовство против него бессильно.

Он не замечал, что не бежал уже – брел.

За лестницей – подвесной мост. Нетрудно догадаться, что поджидает здесь незваного гостя. Мост висит на цепях и без труда поднимется или опустится, стоит лишь на него ступить. Или вовсе перевернется. А если не ступать? Если ухватиться за эту самую цепь, раскачаться и заодно раскачать эту дохлую конструкцию, а потом перепрыгнуть на другую сторону?

Это почти удалось. Почти.

Он был уверен, что живых существ здесь нет, но представлял себе существ хотя бы внешне человекоподобных. Не зверей. И уж тем более не птиц.

А то были именно птицы: черные, остроклювые, похожие на ворон, но не вороны – впрочем, в птицах Дабар не разбирался. Они ринулись на него стаей, неведомо откуда, клювами целясь в глаза, он успел прикрыться рукой, и удары пришлись по ней. Как будто десятки кинжалов воткнулись. Железные клювы. Железные птицы. Он был прав – нет здесь живых. Живых он мог бы мечом зарубить, от железных – меч не поможет.

Дабар, однако, не спешил сдаваться. Это не механические твари, а колдовские, а с одним таким он сегодня уже справился. Если меч не разрубит птицу, то способен сбить. А бить можно и вслепую – на свист металлических крыльев, разрезающих воздух.

Он переоценил свои силы. Птиц было слишком много. Сколько бы ни отражал он их атаки, цепляясь рукой за цепь и уткнувшись в нее лицом, а другой – отбивая остроклювых, они продолжали терзать его, и кровь текла по рукам, плечам и шее, глаза только чудом оставались нетронутыми.

Прыгнуть? Но он не знал, что там внизу. Есть иная возможность…

Он ударил мечом по одной из цепей, державших мост, перерубил, и этого оказалось достаточно, чтоб нарушить общее равновесие: все поехало, Дабар, держась за уцелевшую цепь, повис на ней, а мост, перекосившись, загородил его от проклятых птиц, словно щитом. Тогда он наконец-то смог оттолкнуться и прыгнуть – не вниз, а туда, куда хотел – на выступающий из стены каменный козырек, за которым – черный во тьме – открывался проем. Приземлился и тут же рухнул на колени. Если бы дверь была закрыта, пришлось бы – рубить? Ломать замок? Достанет ли его на это?

Дверь не была заперта; вернее, там вовсе не было двери – проход открыт. Дабар прополз туда, надеясь отдышаться и встать.

И с лязгом за ним опустилась решетка.

Проклятье. Проклятье. Проклятье.

Все-таки попался.

Случись это раньше, он бы вырвался, а теперь лежит здесь, израненный, истекая кровью…

Истекая… кровью?

Вгляделся, как мог, руками провел по изболевшему телу.

Крови нет. Ран нет. Ни единой царапины.

Все-таки морок. Железные птицы… придумано славно. Другой спрыгнул бы вниз и разбился. Но тот, кто слишком много знает о ловушках, тот, кто уверен, что отличит наваждение от яви…

Он выплясывал на мосту, на цепи, словно ярмарочный паяц на канате, отмахиваясь мечом – от пустоты.

Как паяц? Нет, хуже. Марионетка на нитке, что дергается сообразно чужой воле, для развлечения любопытствующего взора.

Это значит – одно. Он добрался туда, куда шел. Он у цели. И у него нет сил. Его провели, как обычно.

Огонек вспыхнул во тьме и поплыл по воздуху, освещая стены. Обивка на них и ковры были почти скрыты полками с книгами, чертежами, картами, гравюрами. На полу, поверх каменных плит, – дощатый настил и плетеные циновки. От сквозняков и сырости. Роскоши нет в Тысячекратной Убийце, но имеются там углы, где удобно и даже уютно.

В удобном кресле с высокой спинкой она и сидела. Огонек поколебался у ее лица и вернулся в светильник на столе, заваленном рукописями.

– Здравствуй, сын мой.

Голос – глубокий, ровный. Воплощенный покой. Нет ничего хуже, чем в это поверить. Такая же ловушка, как все остальное.

– Ты знала… – прохрипел он. – С самого начала… знала.

– Конечно. Как только ты проник в башню. Беда твоя в том, что ты предсказуем. Тебе обязательно надо пробираться сюда тайно. Если б ты хоть раз догадался просто постучать в главную дверь и открыто войти, может, у тебя