Алагёз - taramans

Никиту. С последним он не виделся уже давно — с того времени, как, убедившись в том, что рана молодого казака не сведет того в могилу, и не перестал заезжать в Кабардинку. Да и другие хлопоты навалились!

— Ну ты как, казак-песенник? — спросил он Никитку, улыбаясь.

— Нормально, ваш-бродь! Нормально. Спасибо, что тогда меня с того света вытащили! Болел, конечно, долго, чего там! Да и сейчас еще порой так грудь тянет, что приходиться скрючиваться на коне, как тот пес на заборе. Но — ничего. Ничего! Я же помню, что вы сказали постепенно тянуть мышцы, разрабатывать… Вот — тяну!

На третий день пути все же пришлось делать дневку — растрясло генерала. Остановились возле имевшегося здесь блокпоста с несколькими саклями мелких торговцев. Чуть поодаль остановились — в чистой дубраве, где не будет так печь солнце. Генералу была поставлена большая палатка. Почти со всеми удобствами. Вокруг были выставлены посты со всем прилежанием, сами казачки расположились по кругу, по соседству. Но — чуть подальше, чтобы не мешать отдыху командующего.

Плещеев, подлечив генерала, убедившись, что тот спокойно уснул, присоединился к знакомым казакам возле костра. Разговоры разговаривали, делились новостями…

Никита все жалел, что гитару не взял — не знал он, что Плещеев будет в Моздоке!

— А ты все никак не успокоишься, с песнями-то? — смеялся гусар.

А потом, в вечернюю уже прохладу, поужинав кулешом, да приняв на грудь «забугорную», Плещеев не удержался:

«Попаданец я или кто? Где канон? Где канон, я вас спрашиваю?».

Пришлось петь — а капелла:

 Во хмелю слегка, лесом правил я.

Не устал пока — пел за здравие!

А умел я петь песни вздорныя:

«Как любил я вас, очи черны-я!».

То плелись, то неслись, то трусили трусцой,

И болотную слизь конь швырял мне в лицо!

Только я проглочу вместе с грязью слюну,

Штофу горло скручу и опять затяну:

«Очи черные — как любил я вас…»

Но прикончил я то, что впрок припас!

Головой тряхнул, чтоб слетала блажь,

И вокруг взглянул, да — присвистнул аж…

Казаки вкруг костра затихли, слушали молча. Ефим, напряженно замерев, уставился в угли костра, и только Никита, с широко распахнутыми глазами, как страшную сказку слушал:

 Лес стеной впереди — не пускает стена!

Кони прядут ушами, назад подают.

Где просвет, где прогал? Не видать ни рожна!

Колют иглы меня — до костей достают!

Коренной ты мой! Выручай же, брат!

Ты куда, родной? Почему — назад?!

Дождь, как яд с ветвей — не добром пропах.

Пристяжной моей волк нырнул под пах!

Фирменный хрип Высоцкого у него, конечно, не получался: он и не старался, пел, как обычно. Да и не мог у него получиться тот хрип, голос не тот, но вот надрыв… Надрыва, судя по виду казаков — хватало!

 Вот же пьяный дурак! Вот же залил глаза!

Ведь погибель пришла, и бежать — не суметь!

Из колоды моей утащили туза,

Да такого туза, без которого — смерть!

Я ору волкам: «Побери вас прах!».

А коней пока подгоняет страх.

Шевелю кнутом, бью крученые,

И ору притом: «Очи черные!..».

Храп, да топот, да лязг, да лихой перепляс:

Бубенцы плясовую играют с дуги.

Ах вы, кони мои, погублю же я вас.

Выносите, друзья! Выносите, враги!

Плещееву и входить в роль не нужно было, он как будто жил сейчас этой песней: пел, рычал, кричал, молил:

От погони той даже хмель иссяк.

Мы на кряж крутой — на одних осях!

В хлопьях пены мы, струи в кряж лились…

Отдышались, отхрипели да откашлялись…

Я лошадкам забитым, что не подвели,

Поклонился в копыта, до самой земли!

Сбросил с воза манатки, повел в поводу:

Спаси Бог вас, лошадки, что целым иду…

Повисла тишина. Не сразу казаки зашевелились, закряхтели, стали откашливаться. Негромко начались разговоры и обсуждения:

— Ишь ты, шалопут какой! Да уж… Как есть — озорник пакостный! Как же… Сам пропойца, видать, да коней чуть не сгубил… Никчёма безголовая, таким лишь бы зенки залить… А куда гнал-та? Куда в лес-та полез? Да уж… када башки нет — совсем плоха!

Плещеев оказался не на шутку обескуражен отзывами: казаками герой песни воспринят был куда как негативно.

«Вот так вот! Взял вот, не подумав, да спел. А об оценке-то не подумал! Так вот, с репутацией и прощаются!».

Когда слушатели разошлись, Никита высказался, негромко объяснив:

— Песня ваша казакам не к душе пришлась. Больно уж этот молодец у вас получился… Бестолочь какая-то! Ладно бы сам сгинул спьяну, но коней-то куда потащил? У нас в станицы был примерно такой — Тимоха Брынкин. То коня запалит сдуру, то пьяный еще чего отчебучит, то попа обматерит всяко. Его уж старики и плетьми учили, а все не в коня корм.

— И что же с ним стало, с Тимохой-то этим? — больше для порядка спросил Юрий.

— Да утоп по весне! С мостика в Подкумок свалился, а из потока выбраться не смог. Наверно, башкой о камни ударился.

«Вот тебе, телепень, и наука — думай, что людям петь собираешься!».

Но на следующий день настроение улучшилось, и когда конвой въезжал в Пятигорск, они с Никиткой в два голоса затянули, а уж казаки дружно подхватили:

Ай, пчелочка златая, а что же ты жужжишь?

Ай, пчелочка златая, а что же ты жужжишь, жужжишь?

Ой, ой, жалко мне — что же ты жужжишь?

Ой, ой, жалко мне — что же ты жужжишь?

А у маёй миленки да русая коса!

А у маёй миленки да русая коса, коса!

Ой, жаль, жалко мне — русая коса!

Ой, жаль, жалко мне — русая коса!

Хорошо пели, заливисто, с переборами да пересвистами! Так, в город и въехали — привлекая внимание горожан, кивая знакомым, игриво подмигивая девкам и молодкам. Расстались с казаками у штаба. Никита, немного смущаясь, сказал:

— Эта… Ваш-бродь! По осени, значит, свадьба у