Удачное вложение - Евгения Высоковская

орудовал, вставляя наконечники и стержни в нужные отверстия, проворачивая, усиливая как рычагом. В какой-то момент прямо на наших глазах что-то стало меняться. Цифровое табло побежало, детали начали самостоятельно перещелкиваться и сдвигаться, и вдруг поверхность механизма, как крышка гигантского лифта, поднялась над полом избы на пару десятков сантиметров. Мы, охнув от неожиданности, отступили дальше по коридору, а Беркут наоборот, еще быстрее стал орудовать приспособлениями умелыми движениями пальцев, словно до этого уже многократно чинил лифт.

Кроме нас троих в избе не было никого. Беркут поставил строгое условие, чтобы никаких старушек, цыганок и колдуний вуду здесь не было в помине. Своих он тоже принципиально не привел, видимо, чтобы полностью загрести себе все лавры славы, а может, чтобы никто не увидел его провала, если ничего не выйдет. Дочка Оити уже была с плачущей от счастья мамой: я сама привела ее, когда приходила за Данко и попрощаться на всякий случай со старушками. Даже Никитична приковыляла, хотя я ее давно не видела.

Беркут возился еще минут десять, после чего пол мелко затрясло, а сам механизм заходил ходуном, так, что ему пришлось вцепиться обеими руками в некое подобие штурвала, выехавшего из очередного тайного отверстия. Мы с Данко продолжали стоять, обнявшись. Изба дрожала, а затем Беркут резко соскочил с крышки потустороннего лифта, и мы втроем с изумлением и почти детским восторгом увидели, как вся скрытая ранее под землей бронзовая махина стала подниматься, раздвигая деревянные стены и заполняя собой небольшую кладовку. Крепкие бревна страдальчески трещали под натиском железного колосса, выезжавшего на поверхность земли, и рассыпались щепками, отлетавшими к нашим ногам. Древний магический лифт скрипел. Внизу, глубоко под ногами, раздавался грохот и гул.

Я бросила взгляд на Беркута, который завороженно следил за творением рук своих. Наконец огромный лифт, испещренный незнакомыми знаками и буквами, утыканный по всей поверхности кнопками, рычагами и шестеренками и похожий на одну большую панель управления остановился, и сжатые двери, пригнанные идеально настолько, что казались монолитной стеной, стали разъезжаться с жутким скрежетом. Я закрыла уши ладонями, Данко сделал то же самое, и лишь Беркут как будто наслаждался металлической симфонией.

— Ну, что ж, — процедил Беркут, когда двери лифта полностью разверзлись. — Теперь дело за малым, выставить вам нужный адрес доставки. И я еще раз предупреждаю: в том, что вы выживете, нет никакой гарантии.

— Может, тебе остаться? — с тревогой шепнул мне Данко, и я разозлилась.

— Я уже сказала, что нет! Выставляй адрес, — сказала я Беркуту.

Тот медлил. Затем, отойдя от лифта, поманил меня за собой.

— На пару слов. — Я хотела возразить, но он добавил: — Должны же мы на всякий случай попрощаться. Ведь я отправляю на верную погибель предмет своих воздыханий. Уж удели мне минуточку.

После его слов Данко бросил на нас встревоженный взор, но я решила отложить объяснения и признания на потом. Если мы выживем. А если нет, то какой в них смысл? Беркут завел меня в комнатку, где я обычно ночевала. Его липкий взгляд царапнул по кровати, словно он до сих пор пытался намекнуть на нашу возможную близость. Мне захотелось поскорее уйти, не слушая, что он скажет, но Беркут бесцеремонно и грубо удержал меня за руку.

— Я еще раз прошу, Ульяна, будь со мной, — сказал он. — Пусть он пройдет и живет своей жизнью, но ты останься здесь. Лифт оживает. Я его разблокировал. Мы больше не заперты здесь. И ты была права: теперь я точно займу очень важное место в своем мире. Пойдем со мной.

Свободной рукой он, как и в прошлый раз, коснулся моей щеки, погладив ее сухими пальцами, провел ими по шее. Затем перехватил меня обеими руками за талию, прижимая к себе, и я изо всех сил уперлась ладонями ему в грудь, не позволяя приблизиться и соединить наши тела. Я снова ощущала отголоски этого чуждого, животного желания, магической сексуальной тяги, заглушающей голос рассудка, и это ужасало меня.

Одно я знала точно, несмотря на туманящееся сознание: я не хотела бы, чтобы моя связь с кем-то зиждилась на этом низменном влечении, а не на настоящих чувствах, которые я испытывала к Данко — на любви, жалости, самопожертвовании, желание спасти и уберечь. Я не смогла бы с этим жить. И от одной только мысли, что я по какой-то причине осталась бы с Беркутом, сердце сжалось в невыносимых муках за Данко. Ведь это значило — потерять тепло его рук, не видеть нежный, любящий взгляд чайных глаз, добрую улыбку, все то, что привязало меня к нему мертвой петлей. Я вдруг увидела себя птицей, бьющейся в тесной клетке. И от ужаса, что мне вдруг пришлось бы пожертвовать своей любовью, отказаться от истинных чувств, которые встречаются раз в жизни, ради этого хищного, жестокого получеловека, мне стало так страшно и больно, что откуда-то нахлынул прилив огромных сил, и я вырвалась из цепких объятий и дурманящих мозг и тело чар.

Увидев, как изумила Беркута моя внезапно обретенная сила, я усмехнулась. Уж не знаю, прочел ли он то, что успело просочиться в мою душу и как откликнулось на его прикосновения тело, хотя при этом противилось сердце, но это было не важно.

— Вывези нас сейчас же, — приказала я ему и, не оборачиваясь, вышла из комнаты.

Сзади раздался звук шагов: он последовал за мной к лифту, где нас ждал Данко, не пытаясь ни подслушать, ни подсмотреть. Он мне верил.

Беркут, для верности заглянув еще раз в книгу, принялся нажимать что-то на стенке лифта, вдавливать едва заметные кнопки, передвигать регуляторы. Внутри механизма вдруг откинулась крышка, где тоже появилось цифровое механическое табло, намного более сложное, чем требовалось мне для открытия портала. Беркут орудовал у приборной панели, и на табло постепенно появлялись новые данные. Когда все ячейки оказались заполненные цифрами и незнакомыми мне знаками, раздался громкий щелчок. Беркут отступил, сделав приглашающий жест рукой. Данко поднял свою гитару и мы, обнявшись, вместе шагнули в лифт.

— Прощай, Ульяна, — ядовито произнес Беркут и, судя по резкому жесту, опустил какой-то рычаг. Двери сомкнулись с душераздирающим лязганьем, и внутри железной камеры зажегся тусклый оранжевый свет. Я не поняла, откуда он лился. Лифт затрясло сначала мелко, потом толчки стали реже, но сильнее, и в какой-то момент мне показалось, что нас сейчас начнет болтать внутри, как монетку в железной консервной банке, но вдруг все утихомирилось, и я ощутила движение. Мы словно летели.

В тот же момент меня накрыл страшный приступ клаустрофобии,