Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

любя жизнь, я не страшусь смерти. В моём сердце нет надсадного вопля, исторгнутого глоткой поражённого страхом пред небытием существа. Я не рождён для того, чтобы бежать по песку с криком: «Я боюсь смерти!». Ведь стенать об этом столь же нелепо, как выказывать неприязнь к жизни. А что может быть нелепей того, чтоб отвергать естественное. Жизнь естественна… Рва-а-а-у! У?!

Жизнь естественна? Над этим я как-то не размышлял. Можно ли считать естественным всё происходящее вокруг? А, быть может, всё это иллюзия? Подозреваю, я далеко не первый, кто задался подобным вопросом. Скажу тебе приятель, когда в твою голову лезут столь нелепые мысли, возьми да вонзи клыки в свою лапу! И ты сразу поймёшь, что иллюзией может быть что угодно, но только не боль. Боль, присущая всему живому, опровергает саму идею иллюзорности сущего. Всё можно придумать, всё может быть предметом фантазии, но только не боль. Она слишком реальна, чтобы быть иллюзорной!

Ну да ладно, вернёмся к нашим баранам, то бишь к жизни и смерти. Если хорошенько подумать, то приходишь к выводу, что они — жизнь и смерть, неразличимы между собой. Что есть жизнь? Я могу дать добрую сотню определений, но ограничусь одним, самым существенным, какой невозможно оспорить иль опровергнуть. Жизнь есть развитие. Думаю, приятель, ты не найдёшь, что возразить против этого. Жизнь — развитие. А что есть смерть? То же, что и жизнь — развитие. Жизнь развивается из небытия, суть которого мы совершенно не знаем, смерть развивается из бытия, какое нам представляется отчасти постигнутым. Но лишь отчасти, ибо не ошибусь, если скажу, что бытие способно ужаснуть слабую душу едва ли не больше, чем бегущее по пятам небытие. И жизнь, и смерть — развитие. И смерть, и жизнь — переход. Оба эти состояния — не более чем перемена форм. Бытие на небытие и наоборот.

Да, ничего не скажешь, приятное винцо! У Солнечного Мальчика отменный вкус. Когда пьёшь подобный нектар, невольно хочется говорить о возвышенном и очень красивыми словами. Да, ещё одно, когда пьёшь подобное винцо, смерть и жизнь перестают быть абстрактными категориями, какие можно перебрасывать из лапы в лапу, подобно резиновому мячу. Он такого винца обретаешь вкус к жизни, частью какой оно является, и отвращение к смерти, отвергающей сей чудный дар. Скажу больше, от подобного вина становишься человеком и начинаешь мыслить, подобно сему самому странному из созданий, обитающему в мирах. А облачаясь в шкуру человека, обретаешь иное, почти грандиозное отношение к тому, что называется смертью.

Итак, друг мой, я попытаюсь раскрыть тебе суть смерти глазами существа, гордо нарёкшего себя человеком, глазами существа, провозгласившего себя венцом сущего, одним словом — твоими глазами! Человек издревле пытался осознать, что есть жизнь, но, пожалуй, ещё раньше он задумался над тем, что есть смерть. И благоговение перед смертью, перед этим неразрешимым таинством, перед уходом в никуда было куда сильнее, чем преклонение перед жизнью.

Если допустить что, посылкой к появлению человека был не Бог и не иная абстрактная высшая сила, а эволюция; если допустить, что первоначалом, обратившим обезьяну в человека, всё же было не то самое приснопамятное действие, удар кремня о кремень, а мысль, то мысль сия почти наверняка была связана со смертью. Ибо со смертью — конец всему, как не преминул бы заметить старик Гораций. Свою жизнь человек воспринимает как нечто само собой разумеющееся, будь то дар природы иль дар богов, нечто естественное, и не может быть иначе. Смерть же принимается как ужасающее зло, неведомо по какому праву лишающее человека высшего, именуемого жизнью. Едва обезьяна поняла это, она стала человеком. Это исключительная привилегия лишь человека — задумываться над смертью.

Так чем же является смерть для человека?

Я не дам ответа, и никто не даст его. Но можно бросить пару-другую штрихов, что обозначат сюжет картины — чёрный квадрат на траурно алом поле. Глумливый оскал, кричащий: я знаю, что есть смерть! Я знаю! Я скажу, крикну, шепну…

Смерть… Первым делом она — ужасающая несправедливость. Как смеет это — высшее, природа, бог, нечто — поступать с человеком столь жестоким образом? Как смеет оно поступать так со мной?! Как смеет?!! Кроме того, смерть — это боль, это страх, страх боли или, быть может, боль страха. И, наконец, это обрыв, финал, ничто. Смерть — конец всего. После неё — пропасть, вечное небытие, когда всё передумано, сказано, сделано.

Можно было б сказать, что человечество осознало ужасающую сущность смерти с первых мгновений своего существования, но это было б неправдой. Осознав, что он не тварь, а нечто большее, человек не думал о старухе с косой. Нет, поначалу человек не осознавал смерть, как крушение мира, как великую личную трагедию: это незнание смерти сопутствовало человеку всю необъятную эпоху младенчества, когда торжествовал человек отважный, дикий и справедливый. В те времена человек пил лунный сок. Чрез этот сок, напиток, дарованный самим естеством природы, человек сливался с тем великим общим, что заключали в себе шёпот листьев и мерный рокот прибоя, шорох травы и раскатистый смех снежной лавины, стук дятла и конское ржание, рёв тигра и задиристые пересуды лягушек.

В те времена человек понимал, что смерть есть, но лик её ещё не был ужасным, ибо человек знал, что смерть — не боль и небытие, а уход и возврат. Возврат радостный и скорый. И вновь будут шелест листвы и вопли полночных птиц, и вновь будут сладостный вкус мяса и ощущение напряжённых перед прыжком мышц. Всё будет. И всё будет хорошо. А потом отдых и новое возвращение. И так до тех пор, пока висит на небе жирный блин луны и светят звезды.

То была великая эпоха бессмертия и радостного слияния с миром. Но она ушла, когда человек оттолкнул от себя мать-природу и возжелал вкусить пряных благ цивилизации. Вот тогда-то его и посетил разрывающий сердце ужас смерти, сделавшийся главным смыслом бытия. Вот тогда-то человек и пришёл к дикому выводу, что жизнь есть не что иное, как краткая прелюдия к смерти.

И он обратил свои помыслы к неизбежному концу, вскричав диким воплем Гильгамеша. «Я боюсь смерти!» — сказал человек себе и, сделав это признание, очутился во власти подползающего небытия. С тех пор человечество только и делало, что размышляло о смерти. Из размышления о смерти выросла философия — мать всех наук, смыслом существования которой было яростное опровержение страха смерти. Из этого опровержения выросли религии, являющиеся ничем иным, как выражением