Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

беря с Браги клятву молчать, Бочонок на совесть постарался, рассказывая каждому по секрету, как Локи Злоумный провёл глупых Тора и Тюра, в результате чего моя проделка стала известна всем. Когда Близнецы вернулись, их осыпали насмешками, словно помоями. Даже Хрофт, и тот не удержался от язвительного словца в адрес верных клевретов.

Да, славное удалося дельце! Проделка эта поддержала мой авторитет, хотя теперь и надлежало ожидать, что Близнецы возненавидят меня с утроенной силой. Однако нелепо страшиться подобной ненависти. Страшиться следует лишь ненависти врагов, врагом же можно считать лишь того, кого уважаешь как равного. Тор и Тюр слишком недалёки, чтобы считаться врагами. Они тянули разве что на вражонков, ну а вражонки не вызывают у меня опасений: их всегда можно обвести вокруг пальца.

Пару дней я наслаждался своей новой победой, а потом ко мне возвратилася скука. Я просто не знал чем заняться. Хрофт проявлял по отношению ко мне неестественное дружелюбие. Более того, Семья, озабоченная перспективой близкой войны, отринула былые распри и заразилась подозрительным единодушием. Тюр помирился с Уллем, Фрейр подал руку своему сопернику Тору, и даже Фригг и Фрейя, одна другую на дух не переносившие, снизошли до взаимного лобызания на одном из пиров. Миролюбие, достойное кладбища! Всё это навевало невыносимую скуку. Мной овладела апатия. Следовало внести в Семью здоровую струю раздоров, благо сделать это было совсем несложно, но мне лень было поднять руку иль хотя бы шевельнуть языком. Я плотно обосновался на ложе и не нашёл ничего лучшего, как представляться больным. Впрочем, от всей этой скуки я и впрямь ощущал себя не вполне здоровым. Людям энергичным, вроде меня, безделье претит. Начинаешь хандрить. Состояние, определяемое модным словечком сплин. Объяснить его суть невозможно, скажу лишь, что, пребывая в подобном состоянии, испытываешь одно единственное желание — хочется поймать птицу и ощипать её, причём ощипать заживо! В расчёте на то, что птичьи вопли пробудят хоть какой-то интерес к жизни. Мягко, кошачьими коготками, пёрышко за пёрышком.

Я лежал и смотрел на потолок, откуда взирала на меня паутина с чёрной крапинкой паучка посредине. Занятная чёрная крапинка, затаившаяся в ожидании добычи. Крапинка, напоминающая о терпении. Терпение и ещё раз терпение! Нужно потерпеть, и тогда старухи норны непременно пошлют удачу. Они подарят мне такую интригу, какую невозможно и выдумать. Смешно, все мы верим в норн, но каждый знает, что их не существует в действительности. Это что-то вроде традиции, хорошего тона — верить в существование норн. Так решил Хрофт. Это он заявил, что в корнях священного древа живут старухи, определяющие течение судеб миров. Я советуюсь с ними! — со значением прибавил Хрофт, самим тоном своим давая понять, что и старушки прислушиваются к его словам. Может, кто-то и поверил в этот бред, но только не я. Нет в этих корнях никаких норн. Большая Голова есть, но я не сумел пробудить его ото сна. Есть громко шипящий червяк и шустрая белка. А вот норн нет. И быть не может. Наивно предполагать, что судьбу определяют три сумасбродные бабки. Скорей, я поверю в то, что над нею владычествует чёрная Леди, красавица, ни разу не открывшая своего лица. Чёрная Леди похожа на вершительницу суде'б. Я сужу об этом по её смеху, что сотрясает горы. Так может смеяться лишь сама Судьба, великая устроительница мира. Только она вправе смеяться, когда всем прочим назначено плакать. Только она, подобно пауку, вправе бесконечно ждать своей добычи.

Неслышно вошла рабыня. Не думайте, что в Асгарде нет рабов. Их мало, но они есть. Боги не могут без слуг, а эйнхерии и валькирии не годятся на их роль. Потому мы используем людей, каких похищают в Среднеземье Тор, Улль и Ньёрд. Сильных мужчин и красивых женщин. Я покосился на вошедшую, та склонилась в поклоне. Тонкий медный ошейник изящной полоской темнел на молочно-белой коже.

— Что тебе?

— Пришёл достойный Хеймдалль…

Вот так новость! Наш затворник оставил свой пост?! К чему бы это?!

Я поднялся, накинул куртку.

— Зови.

Служанка исчезла. Вместо неё в дверях возник Хеймдалль — во весь проем. Облачен в строгий парадный костюм, как нельзя подходящий суровой физиономии.

— Здравствуй, Локи! — провозгласил страж Бильреста.

— Здравствуй, Хеймдалль! — в тон, торжественно ответил я. — Как твои дела?

— Неплохо. Благодарю.

Хеймдалль выталкивал звуки отрывисто, что свидетельствовало о дурном настроении. Подозреваю, причиной оного мог быть я. Привычным движением нацепил на лицо маску приветливого выражения.

— Выпьешь пива?

— Нет! — отрез Хеймдалль.

— Что так? — Осведомился самым невинным тоном, какой только сумел вообразить. Тут, как и следовало ожидать, Хеймдалля прорвало.

— Локи, ты ещё осмеливаешься любезничать со мной?!

Поднятием век я изобразил крайнюю степень невинности.

— А в чём, собственно говоря, дело?

— Ты обманул меня!

Ну, так я и думал. Хеймдалль пришёл поскандалить насчёт той уловки, к какой я прибёг, дабы попасть в Среднеземье. Возражать разъярённому стражу было неблагоразумно, и я поспешил посыпать голову пеплом.

— Да. Прости меня, брат!

— Но ведь ты клялся!

— Да. — Здесь бы стоило доверительно тронуть Хеймдалля за локоть, но я не решился, ибо тот пребывал в чрезмерном возбуждении. — Дело в том, брат, что мне очень нужно было попасть в Мидгард.

— И потому ты обманул меня?! — грозно взревел Хеймдалль.

— Только потому. — Я решил повернуть нить спора в другое русло. — Разве я стал бы обманывать брата, не имея на то веской причины?!

Но моё раскаяние оставило Хеймдалля равнодушным.

— Это не оправдывает тебя.

— Я знаю…

Я издал вздох, способный растопить даже ледяное сердце. Но сердце Хеймдалля было из чугуна, вздохи мало его трогали. Он засопел и отвёл взор.

— Локи Злоумный, — начал Хеймдалль почти торжественно, — отныне ты никогда не сможешь рассчитывать на моё доверие!

В этих словах было столько пафоса, что захотелось расхохотаться. В сердце пришло приятное чувство назревающего скандала. Что ни говори, моей мерзкой натуре милы размолвки с родственниками, даже с Хеймдаллем, какого я уважал, пожалуй, больше других. Что поделать, уж больно отвратительный у меня характер!

— Брат! — взвыл я, памятуя о том тоне, какого следует придерживаться в разговоре с Хеймдаллем. — Прости меня!

Ключник одарил меня подозрительным взглядом, после чего отрезал:

— Нет! Этому нет прощения!

Я почесал нос, изображая задумчивость.

— Ну, как знаешь.

Должно быть, Хеймдалль ждал большего раскаяния. Лицо его приняло озадаченное выражение. Подумав, он осторожно спросил:

— Что значит, как знаешь?

— А почему я должен просить? — вопросом на вопрос ответил я. — Ведь ты всё равно не простишь меня.

Хеймдалль вновь призадумался. Всё же он был неисправимо туп, составляя в сем