Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

вопля ужаснувшегося человека. Все великие пророки — несть им числа — вознеслись на небесный престол верхом на бледном коне, именуемом Смерть. Страх смерти глубоко поразил слабую душу. Изначально этот страх был в большей степени чисто материального свойства — отвращение перед гниением, он ещё не до конца воспринят; когда ж наступает осмысление того, чем в самом деле является смерть, что она — не просто тление и глумливо скалящийся оскал черепа, а полное, абсолютное небытие, человека охватывает ужас, подобный тому, что испытывает загнанный в ловушку зверь. Ужас перед небытием, перед вечной пустотой, пред ничем. Ужас, равного которому нет!

Ужасающее чувство медленно убиваемой жизни. С подобным чувством невозможно жить. Оно способно поглотить естество целиком, свести с ума. Механизм самозащиты выдумал средство против страха смерти — великую идею дарованного свыше — путём ли метемпсихоза, воскрешения ли — бессмертия. Человек не ведал, как победить смерть, и тогда он выдумал того, кто должен сделать это. Так появился бог — персонифицированный в высшем абстрактном страх смерти, воплощение этого страха. Бог внушает этот страх, даруя человеку надежду на вечность и освобождая его сознание от чувства безысходности жизни.

* * *

Немудрено, что человеку всё чаще хочется закрыть глаза и забыть о смерти. Порой кажется, ему это удаётся, но лишь кажется. Христос крепко держит на привязи страха смерти свою вопиющую паству. Бог, отвергающий смерть, на деле является этой смертью. И чтобы убить смерть нужно убить Бога. Но кому дозволено убить Бога? Лишь тому, кто готов убить себя, доказав право быть Богом. Лишь тому, кто готов убить смерть.

Рва-у-у-! Я хотел бы пожать руку этому человеку, стиснуть его пальцы своею когтистой лапой. Ибо он — и есть тот самый человек великого клана людей льда, что когда-то спустились со снежных гор и разошлись по безбрежию континента. Я хотел бы…

Но мало ли кто чего хочет! Один чудак хотел въехать в город на белом коне, а ему подсунули ослёнка. И величие обернулось фарсом.

Но я хочу пожать руку тому, кто нашёл в себе мужество восстать над смертью. Я хочу прикоснуться губами к губам того, кто сумел породить танцующую звезду. Я хочу обнять того, кого я люблю. Я люблю…

«Я люблю тех, кто не знает, как надо жить, они — погибающие, потому что переходят на ту сторону.

Я люблю великих презирающих, потому что они великие почитатели и представляют из себя стрелы влечения на противоположный берег.

Я люблю тех, которые не ищут за звёздами причины, чтобы погибнуть и стать жертвою; но которые отдают себя в жертву земле, чтобы земля когда-нибудь сделалась землёю сверхчеловека.

Я люблю того, что живёт, чтобы познать, и кто хочет познать для того, чтобы в будущем жил сверхчеловек. И так хочет он своего падения.

Я люблю того, кто работает и убеждается, что он строит жилище сверхчеловеку, и приготовляет для него землю, животных и растений: и так хочет он своего падения.

Я люблю того, кто любит свою добродетель: ибо добродетель есть стремление к падению и стрела душевной тоски.

Я люблю того, кто ни капли духа не оставляет при себе, но стремится быть всецело духом своей добродетели: так, как дух, переходит он через мост.

Я люблю того, кто из своей добродетели делает свои наклонности и свою судьбу: так, ради своей добродетели, он хочет жить ещёи не жить более.

Я люблю того, кто не стремится обладать многими добродетелями. Одна добродетель есть более добродетель, чем две, потому что она скорее тот узел, к которому прицепляется судьба

Я люблю того, чья душа растрачивается, кто не желает благодарности и не оказывает ее; потому что он всегда дарит и не желает остерегаться.

Я люблю того, кто стыдится, когда игральная кость выпадает на его счастье, и кто спрашивает при том: «Уж не шулер ли я?» — потому что он стремится к погибели.

Я люблю того, кто впереди своих дел выбрасывает золотые слова и всегда делает гораздо больше того, чем обещает: ибо он стремится к своему падению.

Я люблю того, кто оправдывает грядущее поколение и минувшее избавляет: потому что он стремится к погибели при современном.

Я люблю того, чья душа глубока, будучи даже ранена, и кто может погибнуть при малейшем испытании: так охотно идёт он через мост.

Я люблю того, чья душа переполнена, так что он забывает самого себя, и все содержится в нем: это все будет его гибелью.

Я люблю того, кто свободен духом и свободен сердцем, ибо его голова есть лишь внутренность его сердца, но сердце влечёт его к гибели.

Я люблю всех тех, кто походит на тяжёлые капли, падающие по одиночке из темных туч, повиснувших над людьми: они возвещают, что приближается молния — и, как пророки, гибнут.

Смотрите, я — предвестник молнии и тяжёлая капля из тучи: но эта молния называется сверхчеловек».

Я люблю…

Нехорошо и даже скверно вырывать столь большие куски из великого сочинения, тебе не принадлежащего[8K71]. Но что поделать, если это и впрямь великая идея, если это великие и прекрасные слова, вызывающие зависть даже у того, кто называется Волком?! Что поделать, если эти слова достойны быть повторены не раз, и не два, их нужно произносить каждодневно, перед сном, вместо молитвы, и поутру, дабы дать силу пробуждающемуся духу.

Ведь нужно пробудить и воспрять, чтоб обрести силу. Нужно пробудиться и ощутить силу, чтоб победить страх. Нужно пробудиться и победить страх, чтобы убить Бога. Бог умер, и тот, кто объявил эту весть миру, достоин зваться сверхчеловеком. Ибо он, убивая Бога, умертвил страх перед смертью, укрывшейся под именем Бога. Он дал свободу, какую отважились принять лишь единицы. Он дал свободу сильным, какую отвергли слабые. Он дал шанс твари стать Человеком, и не его вина, что тварь отвергла сию возможность, предпочтя остаться собою.

То был великий шанс, и я скорблю над тем, что он был утрачен.

А потом сверхчеловек умер, ибо пришёл слишком рано. Он умер, но победил смерть. Он победил смерть, но не дал свободы, ибо слабые восприняли его приход по-своему, обратив свободу в величайшие войны, принёсшие гибель миллионам и не принёсшие очищения. И иначе быть не могло, ибо они объявили о собственном сверхчеловечии, но так и не сумели найти в себе отвагу умертвить Бога. А, значит, осталась в живых и смерть. И величайший из страхов, той смертью рождаемый.

Так было. Так есть. Так…

Будет? Право, я