Никто не умрёт - Александр Сергеевич Пелевин

Швейка» и идеально умел вовремя ввернуть неожиданную, но важную отсылку ко всему, что происходило на этой странной войне, одновременно гражданской и мировой, одновременно Финской и Великой Отечественной.

Но Хвост нелепо скорчился в дорожной пыли за поворотом в паре сотен метров от этого проклятого куста и больше никогда не скажет ни слова.

Знакомый и бодрый голос вывел Немирова из состояния ступора.

– И что мы тут расселись? Смерти ждём? На твоём месте я бы шёл отсюда, и побыстрее.

Он обернулся на голос.

Прямо над ним стоял гвардии сержант Андрей Хвостенко в грязном и пыльном камуфляже, с неестественно бледным лицом и посиневшими губами; в руке перед собой он держал белый человеческий череп со светящимися глазницами.

* * *

– Надо ехать, – сказал Хвост, поворачивая ключ зажигания в своей дешёвенькой Kia, намотавшей уже не одну тысячу километров по донбасским дорогам. – Вообще, если вдруг окажешься в настоящем бою, стоит знать одно: движение – жизнь, стоять на месте – смерть. Мне вот бегать тяжеловато, поэтому обычно я копаю и паяю. Копать и паять – не менее важная работа, чем бежать и стрелять. Ну, я опять заговорился… Погнали.

Немиров достал ремень, чтобы пристегнуться, а потом вдруг вспомнил, что это здесь не принято, и убрал его обратно. Хвост одобрительно хмыкнул.

На заднем сиденье громоздился баул с «приблудами, полезными для уничтожения украинской государственности». Хвост с Немировым уже загрузили тачку во дворе, а Волков к тому времени умчал – «на аэропорт», как тут говорили.

Они медленно выехали со двора, а Хвост всё не умолкал:

– Кстати, пока вы вчера с Волковым спали, я погуглил твои картины.

Немиров вздрогнул. Ему почему-то показалось, что сейчас его будут ругать. И за дело. И страшно захотелось, чтобы именно этот человек не стал его ругать. Он не знал почему, ведь они познакомились только вчера.

– И как оно? – спросил он, сглотнув слюну

– Неожиданно хорошо!

Немиров внутренне выдохнул.

– Неожиданно хорошо, – повторил Хвост. – Мало у кого получается красиво обуздать космическую тему, да ещё и с отсылками к русскому авангарду. Я бы назвал это современным искусством здорового человека, а не курильщика.

– Только не смейся, – сказал Немиров. – Но я точно так же говорю.

– Но ведь так и есть. Я вообще удивился, что в современном искусстве нашёлся хоть один нормальный человек. Сам же знаешь, какая это либеральная клоака имени галериста Гельмана. Как тебя вообще туда пустили?

– Куда – туда?

– В эту тусовку. Могу ошибаться, но у меня сложилось ощущение, что туда пускают только тех, кто трижды сплясал украинский боевой гопак перед синагогой, а каждое утро начинает с извинений перед цивилизованным миром за то, что он русский. Если он, конечно, русский. Если нет, достаточно гопака.

Немиров хмыкнул.

– Примерно так и есть. Просто я не особо распространяюсь в этой тусовке о своих убеждениях. Так, иногда что-то проскользнёт. И то каждый раз, когда что-то такое скажу, человек десять отписываются. Обидно.

Когда они ехали по улице, Немиров с любопытством крутил головой и вскоре подметил ещё один признак «пиратской» республики – абсолютно наплевательское отношение к авторским правам. Выражалось оно, в частности, в рекламе мороженого «Игра Престолов» и огромном Волт-Бое из игры Fallout, улыбающемся с фасада «Почты Донбасса».

– У нас бы за это десять раз засудили, – ухмыльнулся Никита. – А тут по фигу, непризнанная же республика.

– Ну да, – кивнул Хвост. – Пусть попробуют посудятся, привезут адвоката. Я бы на это посмотрел.

Они катились по улице Артёма мимо библиотеки имени Крупской, под растяжками с цитатами Александра Захарченко, вдоль аллеи, украшенной вывесками с флагами ДНР и новогодними огоньками, и дальше, мимо закрытых магазинов и неработающих кофеен, мимо здания администрации Донецка, которое нельзя было фотографировать.

Потом свернули к «Донбасс Арене» и просторному парку, окружённому на горизонте одинаковыми сине-голубыми зданиями гостиниц, построенных, как и стадион, олигархом Ахметовым, – верхние этажи их чернели выбитыми от обстрелов окнами. И выехали по мосту через мутно-зелёный Кальмиус в сторону Калининского района.

Он оказался ещё более пустым и неуютным, чем центр. Заклеенные крест-накрест окна чередовались с парадными, заваленными мешками с песком, некоторые дома казались и вовсе необитаемыми.

Никите тут же стало неловко из-за своей фразы об отписавшихся друзьях.

– Не осуждаю, – сказал Хвост, точно прочитав его мысли. – В тему об искусстве на войне: ты наверняка знаешь историю о выставке пустых рам.

– Не в курсе, – сказал Немиров.

– Однако, – присвистнул Хвост. – Художник из Ленинграда – и не знает этой истории? Ай-яй-яй.

– Виноват, – по-солдатски ответил Немиров.

– А история примечательная и интереснейшая. – Во-первых, тем, что в ней есть некий подлинный русский дзен. А во-вторых, тем, что это самая мощная акция современного искусства, исполненная ещё до того, как современное искусство стало современным.

Они ехали и ехали по полупустому зимнему Донецку в сторону Ясиноватой, а Хвост увлечённо рассказывал:

– В июле сорок первого года, когда стало ясно, что немцы подходят к Ленинграду, из Эрмитажа эвакуировали в Свердловск большую часть коллекции. Везли двумя особо охраняемыми эшелонами, а вот третий эвакуировать не успели: немцы подходили слишком быстро, началась блокада. Сотрудникам Эрмитажа пришлось снимать картины с подрамников и переносить в подвал…

– Извини, – перебил Немиров. – А тут можно курить?

– Да, только окно открой. Так вот, директором Эрмитажа в то время был удивительный человек – Иосиф Орбели. И он распорядился не убирать рамы от картин – таким образом, по его здравому рассуждению, можно было потом легко вернуть полотна на свои законные места. Так и сделали: картины убрали, рамы оставили. Ну, о том, что было в блокаду, я думаю, не мне тебе рассказывать. Ты же коренной ленинградец?

Немиров машинально захотел поправить – «петербуржец», но тут же передумал.

– Да, – ответил он и закурил в открытое окно.

– Так эти рамы и провисели всю блокаду. Представь себе: пустые чёрные глазницы, как эти окна домов тут, в прифронтовых районах… А весной сорок второго года в Эрмитаже затопило подвал, и пришлось просить о помощи курсантов, чтобы они спасли от воды музейную мебель. И комендант Эрмитажа Павел Филиппович Губчевский провёл для этих курсантов выставку пустых рам. Он досконально знал всю экспозицию! Прекрасно помнил, где какая картина висела. И он провёл курсантов по этим пустым коридорам, подробно рассказывая им о каждом полотне. Пуссен, Рембрандт, Кранах… Он помнил всё. И рассказывал так, что эти ребята из Сибири, которые в жизни не видели таких картин и, скорее всего, так и не увидели, почувствовали их, может быть, сильнее и отчётливее, чем те, кому довелось на них посмотреть. Вот оно –