Никто не умрёт - Александр Сергеевич Пелевин

– Он мне не рассказывал.

– Да не о чем тут рассказывать. Если ты не заметил, война в принципе не из самых приятных в мире вещей.

– Заметил, – сказал Немиров. – Ты не подумай, я не это… Я не романтик войны.

– Ещё бы ты им был! – Хвост отчего-то расхохотался.

– В том плане, что я прекрасно знаю, что это грязное и мерзкое дело. Понимаю, что тут не цветочки друг другу дарят.

Никита отвечал не Хвосту, а скорее самому себе. Он вспомнил, как ещё полгода назад, стоило ему высказаться в «Твиттере» в поддержку Донбасса, ему тут же прилетело от старых друзей: мол, как ты смеешь поддерживать войну? Немиров тогда отвечал, что у этих людей на аватарках украинские флаги, а значит, они тоже поддерживают войну, только с другой стороны. Лишился тогда нескольких десятков читателей.

– Да почему бы и не цветочки, – улыбнулся Хвост. – «Гиацинты», «Тюльпаны», «Акации»…

Они проехали Енакиево и мчали по заснеженной трассе в сторону Дебальцево. Хвост бесконечно травил истории о своём участии в боях за город в 2015 году – и смешные, и грустные, но все невероятно длинные, перетекающие из одной в другую.

В какой-то момент Никита задремал. Ему снилась Соня, снился Петербург, снились старые друзья – и всё это в виде очень плохо нарисованных картин, коряво набросанных левой рукой в «Пэйнте». Снилось, будто он распечатал всё это на листах А4 в максимально шакальем качестве и привёз на выставку в Москву, и все почему-то восхищались, ахали и охали, говорили, как же это круто и смело. О нём писали «Коммерсант», «Опенспейс» и «Афиша», снимали репортажи и брали интервью, а Немиров смеялся над ними и хохотал в прямом эфире. Он ходил на выставки в камуфляже с нашивкой ДНР, но никто этого не понимал – все думали, что это постмодернистский издевательский «антивоенный» жест, и даже когда он прямо говорил, что ненавидит всю эту либеральную чепуху и с удовольствием сжёг бы всю выставку, они причмокивали, цокали языками, восхищались, обсуждали картины…

Тогда он пришёл на собственную выставку с канистрой бензина, облил помещение и швырнул на пол зажигалку. И ушёл, не оборачиваясь, на фоне вспыхнувшего пламени, как в кино.

На выходе Никиту встретила Соня. Она билась в истерике, плакала и кричала, что он предатель. В глазах её отражался огонь.

Он проснулся от снижения скорости. Машина подъезжала к очередному блокпосту, который, как и говорил Хвост, оказался государственной границей между Донецкой и Луганской Народными Республиками. С таможней.

– Что? Реально таможня? – Он не верил своим глазам. – Самая настоящая?

– Как я и говорил, – усмехнулся Хвост. – Молись, чтобы ни к чему не придрались.

Показали документы, открыли баул с приблудами. Хвост долго объяснял, что к чему и зачем это всё непременно нужно отвезти бойцам батальона.

Двадцать минут спустя уже подъезжали к городу Алчевску.

Алчевск поразил его своей бетонной, тоталитарной, механической красотой. Всё здесь выглядело серым и тяжеловесным, но и здания, и трубы завода, и улицы города работали вместе единым живым организмом.

Он увидел грозные симметричные сталинки, рождённые единым замыслом советских вождей, античные арки, прямые улицы, стройные аллеи, серую циклопическую громаду кинотеатра – и над всем этим возвышался, как древнее божество из железа и бетона, Алчевский металлургический комбинат, напоминавший своими стройными трубами не то скелет гигантского кита, не то затонувший «Титаник».

Но в этой холодной красоте сияла жизнь: из самой высокой трубы, опутанной тонкими лестницами, вырывался в небо огромный язык пламени.

Этот вид заворожил Немирова. Он не мог оторваться.

– Вот где надо снимать кино, – сказал он Хвосту.

– Ночью этот огонь похож на око Саурона, – ответил тот. – Мы его так и называем.

Никитиной страстью с самого детства были компьютерные игры. Алчевск немедленно напомнил ему безымянный город из старого, полузабытого шутера You Are Empty, где действие происходит в альтернативном сталинском СССР.

Когда они заехали в город Стаханов, это место поразило Никиту своей депрессивностью.

Стаханов состоял из сильно побитых жизнью однотипных хрущёвских коробок, потрескавшихся тротуаров, опустевших магазинов и скупых одиноких ларьков. По городу медленно, как влекомые ветром фигурки, двигались пенсионерки и грустные старики.

Они проехали мимо разбитого в хлам здания.

– Жёстко война по городу прошлась, – сказал Немиров.

– Война? – переспросил Хвост. – А здесь не было боёв. Это не война, это девяностые.

– Здесь и до войны так было?

– Сам видишь, как Украина относится к своим городам. В России научились жить на наследии Советского Союза, а тут его мгновенно прожрали. Прожрали всё, что оставила им красная империя, и прожирают всё, что дают Евросоюз и США. Кроме военных технологий. А это печально уже для нас.

– Тебя послушаешь, так у всех всё печально, – хмыкнул Немиров.

– Меня надо слушать внимательно, – ответил Хвост. – И тогда окажется, что это ещё ничего, а я тот ещё оптимист и не говорю даже десятой доли грустной правды. А правда такова: нам всем будет очень печально, и ты даже не представляешь насколько. Но…

Хвост задумался, глядя на дорогу, и добавил:

– Это будет весело и страшно.

Он подмигнул Никите и ускорился на выезде из Стаханова.

Глава шестая

было

весело

и

страшно

Глава седьмая

Никита Немиров растекался красками по пустой чёрной раме и пытался стать картиной. Он хотел взорваться в небе ночными солнышками артиллерийских разрывов, стать звёздами на картине Ван Гога, но звёзды взрывались и исчезали, не успев проявиться жёлтыми вспышками на холсте; он нарезал свои мыслеобразы на круги, треугольники и ровные полосы, чтобы лечь на космическое полотно стройным авангардом, но круги и треугольники сталкивались друг с другом, ломались и рассыпались в прах.

Он хотел стать лётчиком-парашютистом с картины фашиста Туллио Крали, прыгнув из самолёта прямо в эту бездонную раму, но падал и разбивался на тысячи осколков, не успев раскрыть парашют, не испытав чуда полёта. Он хотел стать космосом, туманностями и созвездиями, ворваться в галактические скопления, сплетённые из ткани Вселенной и похожие на нейроны в мозгу, но всё ломалось, путалось и падало в черноту.

Пытался превратиться в красный клин Лисицкого, чтобы бить белых, но клин плавился от страшного жара и утекал сквозь пальцы.

Он пытался встать в позу античного воина с картин соцреалистов, стать мускулистым титаном Дейнеки, строителем нового будущего, монтажником, высотником,